Балерина для отца-одиночки (СИ) - Ро Вера - Страница 20

Меня она не замечает.

Припарковавшись, выскакиваю из машины и быстро подхожу к ней.

— Олеся.

Она поднимает лицо и мое сердце больно бьется о ребра. Краснота вокруг глаз, припухшие веки, едва уловимая вертикальная морщинка между бровей… Плакала.

— Ты приехал, — говорит Олеся, словно удивляясь этому факту, а затем включает уже привычный мне режим: — Зря я тебе написала. С работы сдернула, наверно? Да и Ярик…

— Да нет, я уже ехал домой, — не моргнув глазом вру я. Хотя в офис мне и вправду возвращаться было не обязательно, до конца рабочего дня оставалось каких-то полчаса. — А Ярик с нашей соседкой. Помнишь, я тебе о ней говорил? Так что, все нормально. Правильно сделала, что позвонила.

Мягко, но настойчиво подталкиваю ее ладонью в спину, направляя к своей машине. Открываю перед ней дверь и Олеся молча садится внутрь.

Едем мы также в тишине. Олеся отвернулась к окну, но даже не видя ее лица, я могу понять, что держится она из последних сил.

Мне хочется обнять ее, дать опору. Но я не знаю, позволит ли она и нужно ли это ей сейчас. Ведь я по-прежнему не представляю, что произошло.

— С мамой… все в порядке? — осторожно спрашиваю я, когда напряжение становится невыносимым.

— Да, — Олеся отвечает, не оборачиваясь. — С мамой все нормально. Она идет на поправку.

Я с облегчением выдыхаю, позволяя себе улыбнуться. Все живы и почти здоровы — уже хорошо.

— Переволновалась? — делаю я еще одно предположение.

— Вроде того, — горько усмехается Олеся. — Неприятно разочаровываться в собственных ожиданиях.

— Ты говоришь загадками, — неуверенно хмыкаю я.

— Прости, на большее пока не готова, — говорит Олеся и снова замолкает.

Дальше я не расспрашиваю. Если бы она хотела говорить, то сказала бы. Ну а кто я такой, чтобы лезть в душу?

Моя задача сейчас — просто быть рядом.

Если, конечно, ей это нужно.

Мы останавливаемся у Олесиного дома, но никто из нас не спешит выходить. Просто сидим и смотрим в лобовое стекло.

— Спасибо еще раз, Клим. Я пойду, — говорит она, но сама не торопится двигаться с места.

— Я провожу.

На миг в ее глаза мелькает сомнение, но затем она согласно кивает и выходит.

Мы поднимаемся на четвертый этаж и заходим в квартиру. Снимаем верхнюю одежду.

Олеся проходит чуть вперед и вдруг замирает посреди маленького коридорчика, словно забыла, зачем пришла и что собиралась делать дальше. Она смотрит куда-то в сторону кухни, но взгляд ее расфокусирован и пуст.

Я замечаю, как поднимается и опускается ее грудная клетка, дыхание становится неровным и прерывистым. Пытаясь его усмирить, сжимая губы, она делает только хуже. Глаза начинают подозрительно блестеть, делая их по-мультяшному огромными.

Олеся быстро моргает, отворачиваясь. Но уже бесполезно.

Не думаю в этот момент ни о границах, ни о том, что уместно, а что нет, я делаю шаг вперед и просто обнимаю ее. Крепко, но бережно, невербально давая понять, что она может расслабиться, больше не быть сильной. Не сейчас.

Она не сопротивляется, лишь глухо всхлипывает, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я глажу ее по спине, по мягким волосам, выбившимся из пучка, и молчу. Слов и не нужно.

Мы стоим так несколько долгих минут, пока ее дыхание не становится ровнее, а дрожь не утихает. Олеся еще какое-то время просто лежит у меня на плече, а потом медленно, нехотя отстраняется.

Вытирает лицо тыльной стороной ладони и смущенно отводит взгляд.

— Прости… Я… тяжелый день.

— Понимаю, — мягко усмехаюсь я.

— Боже… — вдруг восклицает Олеся. — Ты же, наверное, голодный после работы, — спохватывается она и уже движется в сторону кухни. — Сейчас я что-нибудь приготовлю. Бутерброды будешь? Или лучше что-то посущественнее? Может омлет?

Она суетится у холодильника, открывает и закрывает шкафчики немного резкими дергаными движениями.

Я уже собираюсь прервать ее поиски, сказав, что чая будет вполне достаточно. Но вовремя понимаю, что монотонные знакомые действия — это именно то, что ей сейчас нужно. Эффективный способ пережить момент уязвимости и отвлечься от ненужных безрадостных мыслей. Поэтому соглашаюсь:

— Да, омлет — это отлично, — говорю я.

— Хорошо, — улыбнувшись, выдыхает Олеся. — Присаживайся за стол, я сейчас.

Глава 28

Олеся.

Ставлю сковороду на плиту. Вытаскиваю на стол миску, разбиваю в нее яйца, добавляю немного соли, немного молока, взбиваю. Нарезаю кубиками ветчину, помидор и болгарский перец (жаль, у меня остался только красный, с зеленым или желтым получилось бы красивее). Смешиваю нарезанное с яичной смесью и зеленью, выливаю на сковороду, убавляю огонь до минимального и накрываю крышкой.

Руки все еще немного дрожат, но я чувствую, как каждое новое действие дается мне все легче и легче.

Завариваю вкусный чай в пузатом стеклянном чайнике и выключаю плиту. Раскладываю омлет по тарелкам и ставлю на стол, за которым все это время молча сидит Клим.

И я так безумно благодарна ему за это. За то, что он здесь, просто находится рядом.

Большего мне сейчас и не нужно.

Было ужасно неловко рыдать у него на плече в прихожей, обнажая свою уязвимость. Мне до безумия не хотелось, чтобы он видел меня такой. Слабой и сломленной. Но и отпускать его не хотелось тоже. Казалось, если я останусь сейчас одна, мир просто рухнет мне на плечи. А я такой тяжести не потяну.

Просить ни о чем не пришлось. Клим понял все без слов и остался.

— Спасибо, — благодарит он, когда я подаю ему вилку.

— Пока не за что, ты ведь еще не пробовал, — улыбаюсь я.

В ответ Клим лишь хмыкает и, отщипнув маленький кусочек омлета, отправляет его в рот.

— Ммм… — тянет он, широко распахнув глаза, словно и правда не ожидал. — Это действительно очень вкусно!

— Приятного аппетита, — желаю я, смущенно отводя глаза и концентрируясь на содержимом собственной тарелки.

Какое-то время мы просто едим в неловком молчании. Звук столовых приборов, случайно бряцающих о посуду, кажется оглушительно громким.

Я бросаю косые взгляды на Клима, стараясь понять, правда ли ему нравится то, что я приготовила или это всего лишь дежурная вежливость? И с удовлетворением убеждаюсь в первом. Невозможно с таким аппетитом уплетать то, что не нравится.

Доев свою порцию, Клим отодвигает тарелку и расслаблено откидывается на спинку стула. Его взгляд рассеянно скользит по кухне, а затем останавливается на подаренном им букете, который стоит тут же, на столе.

— Не люблю цветы в упаковке, — зачем-то оправдываюсь я за то, что перепотрошила его букет на свой лад. — А еще, их нужно было подрезать, так они простоят дольше.

— Так, действительно, лучше, — хмыкает Клим.

Киваю ему, а затем, немного помявшись, спрашиваю:

— Ты… правда придешь завтра на концерт?

Он поднимает на меня глаза и неожиданно твердо произносит:

— Да. Я ведь пообещал.

По телу проносится совершенно неуместная волна мурашек и какой-то острой бесконтрольной радости.

— Поверь, ты не пожалеешь! Для Ярика это будет очень ценно, — начинаю торопливо тараторить я, рассказывая Климу о том, как детям важна поддержка. Как это отражается на их самооценке, уверенности в себе и самоощущении в целом. Не только в танцах, конечно.

Клим охотно поддерживает тему. Мы говорим о Ярике, о его волнении перед дебютом, которое он старательно скрывает. О его партнерше, Кате, которая уже практически восстановилась после травмы и уже заявила о своем желании участвовать в зимних турнирах. И о многом другом из жизни маленького коллектива.

В какой-то момент в голове мелькает предательская мысль, а что, если кроме этой темы нам на самом деле не о чем говорить? Что, если этот мостик между нами временный?

Но я быстро отбрасываю ее в сторону. Я ведь не думаю так на самом деле, правда? Это все мама и ее влияние…

К тому же, с детских танцев, тема неожиданно переходит к взрослым, а если конкретнее, то к моему участию в них. Клим интересуется моим опытом перехода из одного вида спорта в другой. С интересом слушает о мои наблюдения, задает уточняющие вопросы. Не дежурные, а вдумчивые, по делу. Из чего я делаю выводы, что, несмотря на всю свою нелюбовь, разбирается в этой теме Клим вполне прилично.