Балерина для отца-одиночки (СИ) - Ро Вера - Страница 7

И это злит. Потому что она имела наглость коснуться самого больного. Зачем? Чтобы удовлетворить свое любопытство? Или у нее есть какая-то другая, неведомая мне цель?

— Доброй ночи, Олеся, — цежу я, оставляя ее у подъезда.

Иду к нужному мне дому через дворы, а гнев колотится в висках. Гнев на Олесю и ее бестактность. И на себя — за то, что сорвался и обнажил свою боль. Наверное, сказанное мной прозвучало ужасно. Но я действительно верю в то, что говорю.

В смерти Марианны виноват ее худрук. И мне плевать, что суд даже рассматривать это дело не захотел.

В квартире, где празднуют день рождения, оказывается непривычно шумно и многолюдно. Меня сразу же замечает мама именинника и, улыбаясь, приглашает войти.

— Клим, проходите, пожалуйста! Дети как раз чай с тортом пьют, присоединяйтесь!

Я хочу отказаться, сказать, что просто заберу Ярика и уйду. Но мой взгляд падает на сына. Он сидит за столом вместе со всеми (а не один где-то в уголке, спрятавшись ото всех) и оживленно разговаривает со смутно знакомой девочкой. А еще он… улыбается. Не той натянутой, вежливой улыбкой, что я видел последние недели, а по-настоящему искренне.

Девочка выпрямляется, поворачивается ко мне лицом, и я узнаю в ней ту юную незнакомку из парка, что помахала Ярику рукой.

— А вы, наверное, Клим, папа Ярослава? — обращается ко мне миловидная ухоженная женщина в платье с внушительным декольте (и это на детском-то празднике?), словно из ниоткуда появившаяся рядом. — Я — Алла, мама Кати, — представляется она, кивая на девочку рядом с моим сыном.

— Взаимно, — вежливо улыбаюсь я.

— Знаете, — Алла понижает голос, — Я так рада, что дети нашли общий язык. Катя после травмы совсем приуныла. Ее сняли с очень важных для нее соревнований по танцам. Бедняжка полдня проплакала после тренировки. А ваш Ярик смог ее рассмешить...

— Серьезно травмировалась? — непроизвольно хмурюсь я.

— Да нет же! — небрежно отмахивается Алла. — Пустяки. Растяжение связок. Но наш тренер — она, конечно, профессионал, я не спорю, — но, как по мне, слишком перестраховывается. Говорит, здоровье дороже, — хмыкает она с упреком, но тут же осекается. — Ну понятно, что дороже, но можно же было как-то выкрутиться, дать обезболивающее, поддержать… Ребенок же так готовился! А ее просто сняли. И все, — говорит она с затаенной обидой.

А я ощущаю себя так, словно попал в параллельный мир, где тренер делает выбор в пользу танцора, а не каких-то гипотетических наград, а вот его мама — наоборот.

Как это так?

Проходя мимо нас, другая мама слышит обрывок разговора и качает головой.

— Олеся Викторовна права. Милана сказала, что Катюша прихрамывала еще вчера. Так зачем рисковать? — она оборачивается ко мне, словно в поисках поддержки. — Она у нас не из тех, кто будет гонять детей на износ, сама через это прошла. Ее ведь в свое время руководитель тоже выжал, как лимон, а после травмы списал, как отработанный материал. Она знает, о чем говорит. И с незалеченной травмой никого не выпустит на танцпол, — делится с нами словоохотливая женщина. — Лучше уж перебдеть…

Обычно я не вслушиваюсь в сплетни, но эта… потрясает меня до глубины души.

«Выжал, как лимон. Списал, как отработанный материал.»

Господи…

Меня словно кто-то с силой бьет под дых. В ушах звенит.

Какая до боли знакомая картина… Вот только в этот раз я, похоже, обвинял совсем не того.

Олеся… Ее решение не перестраховка, не слабость, а осознанность. Выстраданная, оплаченная собственной болью и крушением карьеры. Она не желает для своих учеников той же участи, что постигла ее саму.

А я… я, как последний идиот, набросился на нее с несправедливыми обвинениями.

Жгучее чувство вины накрывает меня с головой. Как же слеп я был. Видел только то, что хотел, лелея свои боль и страх, наложенные на старую рану. Даже не пытаясь разглядеть ничего вокруг.

— Пап, ты как? Все хорошо? — доносится до меня голос Ярика.

Он смотрит на меня с легкой тревогой.

Я делаю глоток воздуха, пытаясь прийти в себя.

— Все хорошо, сынок. Просто… мне надо немного подышать.

— Тогда пойдем домой? — предлагает Ярик.

— А как же твоя подружка? — хмурюсь я, оглядываясь вокруг, но не находя ее.

— Катя уже ушла, ее мама позвала, — пожимает плечами Ярик. — Так, что? Мы идем?

Глава 10

Олеся.

Пробуждение дается мне нелегко. Отчаянно цепляясь за обрывки беспокойного, бессвязного сна, сознание никак не хочет возвращаться обратно. Голова гудит, а веки налиты свинцом.

Я проваливаюсь в вязкую дрему снова и снова, но каждый раз неприятные колючие мысли выдергивают меня на поверхность.

Откровения Клима, отравленные годами накопленной горечи, до сих пор звучат у меня в ушах.

Теперь все его поступки обретают кристальную ясность. Его дикая, почти животная агрессия, его слепая ярость против всего, что связано с танцами — это не предрассудок, как я считала раньше, а инстинкт. Голый инстинкт раненого зверя, защищающего своего ребенка от мира, который однажды уже забрал у него самое дорогое. Он не просто считает танцы опасными, он точно знает, что так оно и есть. Ведь он уже испытал это на собственной шкуре. Видел, как они могут сломать жизнь.

А Ярик… Маленький, тихий Ярик с его способностями, словно живое напоминание о том, что произошло. В нем Клим видит не только сына, но и призрак ушедшей жены, ее нереализованные амбиции и несбывшиеся мечты.

Мое сердце болезненно сжимается от острого понимания всей трагичности ситуации этой семьи.

Я еще долго лежу и смотрю в потолок, пребывая в тягостной прострации, но реальность безжалостно напоминает о себе противной трелью телефонного звонка.

— Да, мама, — отвечаю я на вызов.

— Олеся? — привычно переспрашивает мама, как будто это может быть кто-то другой. — Ты где?

— Уже собираюсь к тебе, — бессовестно вру я.

— Только собираешься? — недовольно уточняет она. — Я думала ты уже, как минимум, в пути.

— Скоро буду.

— Жду.

Сбросив вызов, накрываю лицо подушкой и глухо стону. Суббота, будь она не ладна. День моей еженедельной добровольной повинности в виде встречи с мамой. Добровольной — потому что маму я люблю, а повинность — потому что она так и не простила мне, что я бросила балет, «позволила одной травме сломать себе жизнь», «предала мечту». И ладно бы я сделала это из необходимости или невозможности вернуться, но нет. Вместо этого я занялась бальными танцами. Непростительная трата потенциала, по ее авторитетному мнению. Именно это она и пытается до меня донести при любом удобном случае.

Через час я уже стою в прихожей отчего дома.

Снимая ботинки, замечаю на комоде балетную программку знакомой постановки.

— Инесса Карловна пригласила, не смогла отказать, — заметив мой взгляд, невинно поясняет мама.

Дежурно приобнимает меня и мы идем на кухню. Мама ставит передо мной чашку ароматного чая с бергамотом и вазочку сухофруктов. Привычка из старой жизни, ведь мне всегда нужно было держать вес.

— И как тебе постановка? — как можно спокойнее спрашиваю я, делая глоток чая.

— Чудесно. Неплохая солистка. Не ты, конечно, но тоже вполне ничего, — вздыхает она. — Инесса Карловна, к сожалению, так и не смогла найти тебе достойную замену.

Ну да. Ну да. И именно поэтому, не став дожидаться моего восстановления, легко отдала мое место примы другой.

Незаменимых нет. Этот урок я уяснила слишком хорошо.

— У тебя ведь были такие данные, — тем временем продолжает мама. — Но что поделать, если ты решила иначе...

— Мне нравится преподавать, — в стотысячный раз повторяю я.

— Если так нравится, могла бы преподавать балетную хореографию в училище, для настоящих балерин, а не заниматься художественной самодеятельностью с детьми…

Ее пренебрежительный тон режет по живому. Сколько раз я пыталась ей объяснить, что моя студия — это не неудачная замена, а мой сознательный выбор. Что я учу детей не просто движениям, а любви к танцу, уважению к своему телу. Но сегодня у меня просто нет сил. Слова Клима о смерти жены и мамины упреки сплетаются в один плотный удушающий комок в центре груди.