Что скрывает прилив - Крауч Сара - Страница 12

Торговец встал и заглянул в корзину.

– Идет, – протянул он руку Элайдже, и тот с улыбкой ответил на рукопожатие.

– Идет!

Открыв клетку, сквалом крепко обхватил петуха своими ручищами.

– Держи.

Он вручил птицу Элайдже, и тот вдруг понял, что поступил опрометчиво.

– Спасибо.

Читто, скрестив руки, стоял около своего стола с флейтами. Завидев Элайджу, который нес на вытянутых руках извивающегося петуха, он расхохотался.

– Давай я тебя подвезу, – предложил Читто.

По дороге домой петуху, которого с ходу окрестили Гудини, удалось трижды вырваться из цепкой хватки Элайджи. К тому моменту, как они добрались до хижины, салон «тойоты» превратился в водоворот перьев и огласился криками да парой истошных «кукареку». Повезло, что они доехали без происшествий.

– Ни пуха, – отъезжая, крикнул в окно Читто. Смех его слышен был еще долго.

В курятнике, куда бесцеремонно был отправлен Гудини, Элайджа вырезал маленькую хитроумную дверцу, через которую цыплята смогли бы попасть внутрь, но не сумели бы выйти.

– Построй его, и они придут[3], – с удовлетворением произнес он и сделал шаг назад, любуясь своей работой. Если повезет, в скором времени появится новый выводок цыплят, а там и неисчерпаемый запас яиц. Гудини продолжал заливаться, и Элайджа отправился в сарай поискать корм.

Из-под горы инструментов торчал уголок брезентового мешка. Разгребая гаечные ключи и кусачки, Элайджа вдруг нащупал знакомую рукоятку. Он вытащил мачете, сдул с него пыль. Лезвие не затупилось, не покрылось ржавчиной. Если понадобится, можно будет расчистить дорожку к озеру.

Прислонив мачете к тачке, Элайджа взвалил на плечо мешок и вернулся к курятнику. Он разбрасывал перед Гудини горсти кукурузных зерен, но взгляд его был устремлен к лесу. А неплохо будет иметь там тропу. Он сможет собирать дикие ягоды, а потом продавать их или консервировать, сможет охотиться. Жизнь его переменится к лучшему – пускай ради этого придется попотеть.

Взяв мачете, Элайджа направился в лес. Почти час он боролся с ежевичными кустами и высокими зарослями, а продвинулся на какие-то пару футов. По сути, ему приходилось прокладывать тропу с нуля, о чем завтра наверняка напомнит боль в плечах. Два раза он спугнул диких куриц, те бросились врассыпную, но, по счастью, побежали в сторону хижины, а не в лес. Вдруг надумают заглянуть в курятник?

День тянулся к вечеру, стояла липкая жара, но Элайджа и не думал останавливаться. Он упрямо орудовал мачете, пока не добрался до поваленного дерева, после чего сбегал в сарай и вернулся с отцовской пилой.

От постоянных рывков соленый пот катился градом, заливая и пощипывая глаза, – но Элайджа не желал отступать. Он управился лишь с половиной ствола, когда последние лучи солнца потонули в длинных тенях. Запрокинув голову, Элайджа с удивлением заметил, что сгустились сумерки. Над верхушками деревьев лиловело ясное небо. Ночью дождя не будет. Он прислонил пилу к дереву и побрел домой.

Элайджа так вымотался, так проголодался, что не мог решить, поесть ему или сразу завалиться спать. В итоге он открыл банку печеных бобов, проглотил свой холодный ужин над раковиной, и, еле добравшись до спальни, рухнул на кровать и отключился.

Проснулся Элайджа от яркого солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, и растерянно заморгал. Он думал, что задремал всего на минуту, – а оказалось, что продрых восемь часов. Мыться с утра не имело смысла – все равно весь день он проведет по уши в грязи и поте, – но Элайджа все равно встал под горячий душ, чтобы унять ломоту в мышцах и суставах. Правая ладонь, вся в мозолях от мачете, горела под потоком воды. Сегодня надо захватить перчатки.

Пила так и стояла, прислоненная к стволу. Элайджа ненароком потревожил крошечного рыжего вьюрка, выискивающего в коре жучков. Утро было чудесное, в прохладном воздухе щебетали птицы. Он похрустел суставами и принялся за работу.

Роса и влажная земля размочили нижнюю часть валежины, так что Элайджа с легкостью ее распилил, а отпиленный чурбан откатил в сарай, чтобы при случае наколоть дров. После этого работа пошла веселее: он стремительно рубил заросли широкими взмахами мачете, растаптывал мох и пухлые грибные шляпки, оставляя после себя аккуратную бурую дорожку.

Когда в животе заурчало, Элайджа отложил мачете, снял перчатки и побежал обратно к дому. Там он намазал два ломтика хлеба майонезом, сверху положил нарезанные помидоры с грядки и приправил их солью с перцем. Пообедав, он вернулся в лес и снова принялся за тропу, мысли его витали далеко, а сам он шаг за шагом продвигался вглубь леса.

– Твою ж…

Отбросив мачете, Элайджа осмотрел предплечье, решив, что его ужалила пчела. На коже расцвели крохотные волдыри; он присел на корточки и пригляделся к высокому растению. Крапива. Элайджа встал и потер предплечье, всматриваясь в доходившие ему до пояса спутанные заросли, в которых еле угадывалась звериная тропка. Он добрался до той самой развилки, от которой направо уходила дорожка, ведущая к потайному озеру.

Звериная тропа сплошь заросла крапивой. Тысячи стеблей, каждая склоненная макушка сулит болезненные волдыри. Не отрывая взгляда от крапивного моря, Элайджа стянул перчатки и бросил их на землю. На него вдруг нашло странное дикое чувство; дикое, отчаянное, неукротимое. Элайджа сделал глубокий вздох и, в одних шортах, бросился в самую гущу крапивы. Через полминуты тело пылало, он выл от боли, но шел напролом, а когда заросли поредели, ускорил шаг. Отчаянно размахивая руками, Элайджа понесся вперед и с изумлением заметил, что из груди вырывается смех, а не крик. Последний рывок – крапива осталась позади, он выбежал в перелесок, и за стволами показалась полоска воды.

Целую долгую минуту Элайджа, задыхаясь, мчался по лесу и на всей скорости вылетел к берегу. Руки и ноги горели, и он с размаху бросился в прохладную воду; та накрыла его с головой. Как приятно окунуться в озеро! Почувствовать себя свободным и невесомым.

Он пробыл под водой долго, насколько хватило запаса в легких, после чего вынырнул, жадно хватая ртом воздух. Озеро успело успокоиться, и стояла тишина: внезапный всплеск спугнул птиц и шелестящую в кустах живность.

Под водой что-то шевельнулось – это испуганная форель проплыла у него между коленей. И тут Элайджу осенило. Как же он раньше не догадался? В этих лесах можно добыть не только ягоды. Перед ним озеро, в котором полно рыбы, – лови сколько влезет.

После смерти матери и до того, как отец окончательно запил, они приходили сюда рыбачить. Раскладывали на берегу снасти, брали с собой бутерброды с ветчиной, перекидывались несмешными шутками или просто сидели в тишине после момента ликования, когда рыба попадала к ним на крючок. Элайджа жарил ее на старой маминой сковородке, которую затем непременно ополаскивал водой, тщательно, но без мыла, как она его учила. Ему нравилось ужинать вдвоем с отцом, хотя при виде пустого стула сердце у него сжималось.

Он тряхнул головой – не чтобы дать волосам высохнуть, а чтобы рассеять тяжелые мысли. Память о трезвом отце почему-то бередила душу больше, чем воспоминания о тех злосчастных днях, когда он был пьян.

Элайджа протер глаза и огляделся, осознавая, что впервые оказался на озере в одиночку. Тем волшебным, призрачным летом он бывал на нем каждый день, но непременно в компании Накиты. Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, в руках ощущалась пустота, когда он стоял тут один и ему некого было вынести на берег.

Элайджа потряс головой, чтобы подсушить волосы, и вдруг его накрыло осознание, подступающее с тех самых пор, как он вернулся домой. Озерная вода смыла дурман отрицания, которым Элайджа себя окружил. Разве не хотел он все это время с надеждой и страхом случайно встретить ее на улице? Разве не надеялся в глубине души, приезжая на мотоцикле в Пойнт-Орчардс, что они столкнутся друг с другом и поймут, что их ничего не связывает? Одно только прошлое. На протяжении долгих лет их разделяли сотни миль, но ведь сейчас она живет в нескольких минутах езды, совсем близко. Больше ничто не мешает ему ее проведать. Только гордость не дает ему пойти и высказать все, что обжигает ему язык, да хотя бы просто извиниться: мол, я дурак, жалкий дурак, погнался за идиотской мечтой и позабыл о тебе и обо всем на свете.