Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 23

— Пробой в контуре! — мой хриплый крик, усиленный сводами подвала, перекрыл гул насосов. — Искать! Живо-живо, иначе тут все зальет!

Мастера, больше похожие на восставших мертвецов с воспаленными глазами, встрепенулись. Началась лихорадочная диагностика. Лучи фонарей метались по темным углам, пальцы ощупывали каждый стык.

— Нашел! — донесся дрожащий голос Прошки с верхних лесов у северной колонны. — Здесь! Течет!

Я взлетел по шаткой лестнице. На сложном изгибе магистрали, огибающем капитель, текло. Пайка не выдержала вибрации или температурного скачка. Микротрещина.

— Паяльник! — команда вырвалась автоматически, опережая мысль. — Горелку!

— Нельзя, Григорий Пантелеич! — перехватил мою руку возникший рядом Степан, лицо которого напоминало маску трубочиста. — Масло под давлением. Нужно стравливать систему, сливать топливо, зачищать… Так Кулибин говорил…

Он был прав. Техника безопасности написана кровью, но слив системы — это часы. Драгоценное время, которого у нас нет. Остановка сейчас означала, что к утру хоросы не взлетят. Провал и катастрофа. Позор перед Императором.

Глядя на пробой, я буквально чувствовал, как ледяная рука отчаяния сжимает горло.

— Посторонись! — хриплый окрик снизу прервал ступор.

Иван Петрович Кулибин, еще минуту назад казавшийся грудой ветоши в углу, взлетел на леса с резвостью, которой позавидовал бы любой юнга. В зубах — моток проволоки, в руке — массивные клещи.

— Не путайся под ногами, мастер, — прошамкал он, бесцеремонно оттирая меня плечом от трубы. — Тут тебе не бриллианты в оправу сажать. Тут грубая сила нужна да смекалка.

Из широкого кармана сюртука на свет появился кусок расплющенной свинцовой пули — видимо, трофей с полигона — и лоскут толстой сыромятной кожи.

— Свети! — рыкнул он Прошке. — И не трясись мне тут!

Действовал старик быстро и сноровисто. Кожа обернулась вокруг трещины. Сверху лег мягкий свинец, обмятый сильными пальцами по форме трубы. Следом пошла медная проволока, витки которой затягивались с чудовищной силой — клещи работали как рычаг.

— Тянись, зараза, тянись! — шептал Кулибин, мешая молитвы Николаю Угоднику с такими загибами, от которых у святых на фресках должны были свернуться уши. — Держи, родимая! Не пущай!

Последний виток. Скрутка. Резкий удар рукояткой, сплющивающий узел.

— Готово! — выдохнул он, утирая пот рукавом. — Свинец в щель вожмется, кожу притрет. Давление сдюжит. До утра простоит, а там хоть потоп. Хе…

Спустившись вниз, мы уставились на прибор. Стрелка манометра затаилась. Падение прекратилось. «Кровь» машины осталась в жилах.

— Спасибо, Иван Петрович. — Я сжал его плечо. — Ты спас…

— Сочтемся, — буркнул он, пряча дрожащие руки в карманы.

Однако технический кризис был лишь половиной беды. Собор напоминал поле битвы после разгрома. Обрезки, медная стружка, куски пакли, битый кирпич — все это плавало в масляных лужах, растоптанных сотнями грязных сапог. Через три часа здесь пройдет Крестный ход. Сюда ступит нога Императора.

Уборщиков нет. Монахи готовятся к литургии, мои мастера валятся с ног, напоминая зомби.

Пронзительный скрип входной двери впустил внутрь клуб морозного пара и снежный вихрь. Из белой мглы материализовалась фигура, укутанная в соболя. За ней маячили двое слуг с огромными корзинами.

Варвара Павловна.

Цепкий взгляд женщины мигом просканировал пространство: грязь, изможденные люди, хаос. Никакого ужаса — расчет кризис-менеджера, оценивающего фронт работ.

— Впечатляет, — ее голос раздался в атмосфере храма не хуже моей команды. — У вас здесь что, Григорий Пантелеич, филиал конюшен или все-таки монтаж небес?

— Варвара… — начал было я, но она уже перехватила инициативу.

Шуба полетела на руки слуге. Осташись в шерстяном платье и фартуке, она развернула бурную деятельность.

— Корзины — на стол! Там пироги. Людей — накормить! Они еле стоят, ветром качает!

Разворот к группе послушников, с любопытством наблюдавших за сценой, был резок.

— А вы чего застыли, отроки? Ждете, пока херувимы с вениками спустятся? А ну, взяли тряпки! Ведра! Песок! Воду греть! Бегом!

Передо мной стояла та самая «железная леди», способная выторговать копейку у черта. Она мгновенно выстроила логистику: расставила людей, нарезала задачи, запустила конвейер. А главное, ее слушались. Ох, есть все же в русских женщинах стержень.

— Прошка, не спать! Собирай стружку! Степан, выноси тару! Илья, драить пол!

Подоткнув подол, она сама схватила швабру и принялась оттирать масляное пятно у амвона.

— Варвара Павловна, не стоит… — моя попытка возразить была слабой.

— Стоит! — отрезала она, не разгибаясь. — Это наш общий контракт. И наш общий позор, если Государь навернется на вашей луже и сломает ногу.

Глядя на нее, я даже смягчился. Приехать в ночь, в пургу, чтобы накормить и встать плечом к плечу с грязными мастеровыми… Она была частью клана.

Атмосфера в храме изменилась.

Рабочие фонари выхватывали из темноты сосредоточенные лица. Тени плясали по стенам, создавая причудливую мистерию труда. Шуршание щеток, плеск воды и звон ведер слились в ритмичный шум.

Мы заработали как единый, хорошо смазанный механизм. Илья и Степан, заправившись пирогами и сбитнем, с удвоенной энергией полировали бронзу. Кулибин спиртом протирал рычаги пульта. Даже граф Толстой, заглянувший проверить посты, не устоял перед общим порывом.

Сбросив шинель, он подхватил тяжеленный ящик с инструментами, который двое послушников безуспешно пытались сдвинуть с места.

— Посторонись, пехота! — крякнул он, легко взваливая груз на плечо. — Дайте дорогу кавалерии!

Он таскал тяжести, сыпал казарменными шутками, подбадривая народ.

— Навались, братцы! Взяли! Еще немного — и Париж будет наш!

В этот момент исчезли сословия. Не было графов, купчих и холопов. Были только люди, объединенные одной верой в то, что мы творим историю.

К четырем утра собор преобразился. Пол сиял, отражая огоньки лампад. Бронза горела золотом. Воздух очистился от гари, наполнившись сладковатым ароматом ладана — монахи начали подготовку.

Система готова, баки полны, давление в норме. Оптика сфокусирована.

Варвара подошла ко мне, смахивая прядь волос с лица. На щеке чернело пятно сажи, но глаза сияли торжеством.

— Мы успели, Григорий Пантелеич.

— Успели. — Я взял ее руку, поцеловав запачканные работой пальцы. — Вы — наша спасительница.

— Я просто берегу своего кумпаньона, — улыбнулась она, но теплота во взгляде говорила об обратном. Деньги здесь были ни при чем.

Мы стояли в центре огромного чистого храма. Моя команда, семья.

Где-то в вышине, на колокольне, ударил благовест. Пять утра.

— Пора, — тихо произнес я. — Всем — в укрытие. В притвор. Спать. Я остаюсь на дежурстве.

Пьяные от усталости люди расходились. Толстой увел Варвару к карете. Мастера повалились на лавки прямо в притворе, укрываясь тулупами.

Я остался один перед алтарем.

А спустя время рассвет неохотно начал просачиваться в собор, словно опасаясь нарушить тишину. Серый, мутный свет с трудом пробивался сквозь узкие витражи барабана, выхватывая из темноты фрагменты: золоченое крыло херувима, строгий лик святого, блеск полированной меди. Храм, напоминавший поле битвы, затих в ожидании.

Я обосновался на ступенях амвона. Холод немного остужал гудящую спину, но внутри всё звенело от напряжения. Это был не животный страх — тот я навсегда оставил в бандитских подворотнях девяностых, — а специфическая, знакомая до боли предстартовая лихорадка перед сдачей заказа.

Взгляд уперся в полумрак купола, где невидимыми призраками затаились хоросы. Огромные ажурные короны, готовые либо вознестись, заливая всё божественным светом, либо рухнуть вниз грудой искореженного металла.

В черепной коробке, вместо молитв, бесконечным циклом крутился чек-лист. Гидравлика под запредельным давлением. Качество пайки стыков. А вдруг свинцовый «пластырь» Кулибина потечет при пуске? Или масло, загустевшее в стылом воздухе собора, забьет форсунки?