Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 39

— И я тоже, мастер, — голос его оказался глубже и тверже, чем предполагала его хрупкая конституция. — Наслышан о ваших… талантах. Болтают, вы умеете зажигать солнце в храмах и катать Великих княжон на медных чудовищах.

— Слухи, как обычно, привирают, князь. Зажигать солнце — прерогатива Бога, я всего лишь полирую линзы. Что же до чудовищ… они вполне безобидны, если знать как их объезжать. Главное — не бояться испачкать руки.

Губы Бориса дрогнули в усмешке. Ответ был засчитан.

— Матушка говорила, вы — особенный мастер, — заметил он, метнув колючий взгляд в сторону княгини. — Что вы пришли… укрепить стены нашего дома.

— Я пришел познакомиться, — парировал я, не отводя глаз. — Прежде чем заливать что-то делать, нужно понять, что именно необходимо. И стоит ли оно таких усилий.

Юсуповы переглянулись. Мой отказ от шаблона «целитель-пациент» сбил их с толку, благо вмешиваться они не рискнули.

— Присаживайтесь, Григорий Пантелеич, — князь Николай указал на кресло напротив сына. — Чаю?

— Не откажусь.

Мы сели. Разговор, поначалу вязнувший в вежливых банальностях о погоде и дорогах, резко сменил русло, стоило мне кивнуть на мальтийский крест на лацкане Бориса.

— Командор ордена в столь юные годы? — спросил я. — Редкая честь.

— По праву рождения, — он пожал плечами, правда в жесте не сквозило небрежности. — Крестник Павла Петровича. Хотя нынче это не в чести. При дворе предпочитают забывать о рыцарстве, заменяя его парадами и шагистикой. Фрунт важнее сути.

— Рыцарство — не мода, — отрезал я, фиксируя его взгляд. — Это состояние души, возможно даже — черта характера. Либо оно есть, либо нет. А орден — кусок металла.

— Верно, — согласился он, с живым интересом. — Но знак обязывает. Честь превыше всего. Знаете, мастер, иногда кажется, что я родился не в ту эпоху. Сейчас в цене гибкость хребта, умение вовремя промолчать и грамотно поклониться. А рыцарь должен быть прямым, как клинок.

Вот даже как? Мне определенно нравится ход мыслей этого юноши.

— Прямой клинок ломается при неправильном ударе, — заметил я, стараясь не допускать усмешки. — Зато пробивает броню, если рука тверда.

Борис посмотрел на меня с уважением. Кажется, мальчишка выходит из своего панциря. Это радует.

— Вы рассуждаете как человек, державший оружие, а не только ювелирный молоточек.

— Приходилось, — уклончиво ответил я. — Жизнь — сложная штука, князь. Иногда ты — молот, иногда — наковальня.

Беседа набрала обороты. Политика, война, Тильзитский мир, который Борис едко окрестил «позором, завернутым во французский шелк». Начитанный, остроумный, невероятно дерзкий в суждениях юноша. Он громил аракчеевские реформы, высмеивал светские условности и рассуждал о дворянском долге с такой страстью, какой я не встречал у большинства седовласых мужей этой эпохи.

Живой. Настоящий. Вместо ожидаемой печати угасания и чахлой обреченности, я увидел пульсирующий нерв и интеллект, которому тесно в черепной коробке. Это был не «золотой мальчик», которого нужно заворачивать в вату, а клинок, ищущий свои ножны. Я был немного сбит с толку.

Мой первоначальный план — создать для парня стерильный купол, запереть в «санатории» с кипяченой водой и спиртовыми обтираниями — летел в Тартарары. Такой экземпляр разнесет клетку изнутри, даже если прутья отлить из чистого золота и снабдить воздушными фильтрами. Он взбунтуется, сбежит или просто перегорит от тоски и ощущения собственной бесполезности. Ему нужен вызов. Дело. Цель.

Я перевел взгляд на Николая Борисовича. Старик слушал сына с гордостью и, кажется, со страхом. Он видел в мальчике свое продолжение, свою кровь, при этом панически боялся, что этот неистовый огонь погаснет от первого же сквозняка.

— У вас великолепный сын, князь, — сказал я искренне, когда Борис замолчал, переводя дух. — Острый ум, характер. Алмаз.

— Характер — это беда, — тяжко вздохнул отец. — С таким нравом трудно выжить. Особенно когда над тобой висит… тень.

Лицо Бориса мигом окаменело. Упоминание о «тени» — о родовом проклятии — сработало как выключатель. Огонек погас, вернулась маска иронии.

— Тень есть у всех, отец, — бросил он, отворачиваясь к окну. — Просто у кого-то она длиннее. Не стоит ежедневно бегать за ней дабы измерить.

Стратегию придется менять на ходу. Я не смогу быть его врачом или надзирателем. Единственный шанс — стать союзником, предложить оружие, инструментарий, с помощью которого он сам сможет защитить свою жизнь. Или, по крайней мере, прожить ее так, как хочет он, а не так, как диктует страх его родителей.

Князь Николай Борисович откинулся в кресле, выбивая пальцами по подлокотнику нервный ритм.

— Кстати, о делах насущных, мастер, — бросил он, словно между прочим. — Мне докладывают, что Петербург сегодня всполошился. Болтают, будто утром вашу скромную обитель почтила приватным визитом сама Великая княжна Екатерина Павловна.

Даже так? Быстро тут новости разносятся. В этом городе даже у гранитных набережных есть уши, а дворцовый паркет умеет пересказывать сплетни.

— Слухи не врут, Ваше Сиятельство, — ответил я, удерживая лицо. — Ее Высочество действительно заезжала. Проездом.

— Проездом? — уголки губ княгини Татьяны дрогнули в улыбке, полной такого светского яда, что мне стало неуютно. — С эскортом и без супруга? Григорий Пантелеич, Мария Федоровна, крайне болезненно воспринимает… излишнюю самостоятельность своих детей.

Пасьянс складывался скверный. Я оказался зажат между молотом амбиций дочери и наковальней власти матери. Раздавят и фамилии не спросят. Что самое неприятно, мне об этом говорят сами Юсуповы.

— Ступайте осторожнее, мастер, — понизил голос князь. — Дружба с одной львицей часто стоит милости другой. Лед под вами тонок.

— Ситуация сложная, князь. Отказать Великой княжне — значит нажить врага здесь и сейчас. А последствия… будем решать по мере поступления.

— Разумный фатализм, — кивнул он. — Однако позвольте полюбопытствовать… какова истинная цель этого демарша? Праздное любопытство? Или нечто более весомое?

Я обвел взглядом присутствующих. Юсуповы. Мои единственные ситуативные союзники, чьи интересы переплетены с моими тугим узлом. Играть с ними в прятки глупо. Я вдруг подумал, что можно было бы очень интересно преподнести интересную мысль. А вдруг получится?

— Визит был сугубо деловым, — я пресек любые фривольные намеки. — Княжна одержима идеей механизации Твери. Она видит в этом свою историческую миссию. И заказ соответствующий — проект мануфактуры.

— Мануфактуры? — переспросила княгиня, приподняв бровь.

— Завода по производству самобеглых колясок.

Глаза Юсуповых вспыхнули. Они явно вспомнили и медного зверя, и дым, и скорость, и безумного Кулибина.

— Завод… — задумчиво протянул князь. — Строить машины? В Твери? Это… смело.

— Это авантюра, — поправил я, пытаясь правильно осмыслить и преподнести мысль. — Сроки горят, специалистов нет. Я опрометчиво пообещал запустить все к лету, но, положа руку на сердце, слабо представляю реализацию. Я ювелир, Ваше Сиятельство. Мой инструмент — пинцет и оптика, а не кнут для пьяных прорабов. Стройка мануфактуры в нынешних условиях — это ужас. Грязь, воровство материалов, срыв поставок и бесконечная борьба с проблемами на месте. Вместо занятий ювелирным искусством мне придется считать кирпичи и гонять подрядчиков.

Я развел руками, демонстрируя масштаб катастрофы. Надеюсь я не переигрываю.

— Этот левиафан сожрет все мое время. Я буду вынужден жить на стройке, деградируя от творца до заводского приказчика.

Очень надеюсь, что мой посыл воспримут как сигнал бедствия. И, кажется, сигнал был принят.

Князь Николай Борисович помолчал, взвешивая выгоды, и веско произнес, переглянувшись с супругой:

— Недопустимая расточительность.

— Простите?

— Топить ваш талант в строительной грязи — преступление. Вы нужны нам. Нам, — он сделал едва заметный акцент, кивнув в сторону Бориса. — Нам необходим ваш свободный ум.