Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 44

Попытавшись обойти меня, он крепче сжал папку, но я, протянул поднятый лист, преграждая путь.

— Вы обронили.

— Благодарю, — его пальцы схватили бумагу.

— Вы землемер? — я указал на план.

— Да, сударь. Служу при Лесном департаменте. Венецианов. Алексей Гаврилович, к вашим услугам.

Фамилия какая-то знакомая, но зацепиться было не за что. Может, купец? Нет, порода не та. Он снова дернулся к выходу, но я, повинуясь интуиции, положил ладонь ему на локоть.

— А что это такое, что так напугало мою помощницу?

Венецианов вздохнул, демонстрируя ношу. Складной этюдник из добротного ореха, пахнущий свежим лаком. Корпус сработан на совесть, но фурнитура…

— Этюдник, — пояснил он с горечью. — Столяр молодец, да петли поставил железные, какими в деревне сундуки обивают. Грубые, кривые, рвут дерево. А главное — крышка ходит ходуном. А ведь внутри — краски, лаки, склянки.

Он смотрел на ящик с такой болью, будто там лежали не расходники, а все сокровища мира.

— Я часто в разъездах, сударь. Тряска, дороги, телеги… Если перекосит или откроется — всё вдребезги. А краски нынче дороги. Одна склянка кармина — мое недельное жалованье. Надеялся, здесь, в «Саламандре», помогут. Поставят нормальные… Эх… Я готов заплатить… сколько смогу.

Он замолчал, понимая, что его «сколько смогу» в моем заведении не хватит даже на «здрасьте».

— Но мне сказали, вы оправляете алмазы, а не чините ящики. И они правы. Простите.

Он снова повернулся к выходу, сутулясь и оберегая свой ящик, как мать младенца, и тут я вспомнил.

Венецианов.

Я вспомнил где слышал эту фамилию. Русский музей, прохлада залов, огромное полотно, наполненное светом. «Гумно». Крестьяне на току, воздух, который, кажется, можно пить. Подпись: «Алексей Гаврилович Венецианов». Отец русского бытового жанра. Человек, который первым плюнул на античных героев ради простых русских лиц и создал свою школу.

Сейчас он всего лишь мелкий винтик бюрократической машины, копиист в Эрмитаже, мечтающий о высоком. Но я-то знал, кто передо мной. Отпустить его было бы преступлением. Не потому, что он станет великим, а потому, что я увидел в нем собрата по диагнозу — человека, любящего свое дело больше денег.

— Варвара Павловна, — обернулся я к спутнице. — Распорядитесь насчет чая. В мою мастерскую.

— В мастерскую? — брови Варвары поползли вверх. — Григорий Пантелеич, но вас ждут… Кулибин…

— Кулибин подождет, — отрезал я. — Изобретатели — народ терпеливый. А мы с господином Венециановым поднимемся наверх.

Повернувшись к ошеломленному художнику, я улыбнулся:

— Идемте, Алексей Гаврилович. Глянем, что там у вас за беда. Думаю, пару приличных латунных петель мы найдем. А если нет — сделаем сами.

Венецианов замер, не веря ушам.

— Вы… вы серьезно? Вы сами? Но вы же… Саламандра. Тот самый?

— Самый, не самый… Прежде всего я мастер. А мастеру поперек горла, когда коллега мучается с дрянным инструментом. Прошу.

Я жестом указал на лестницу. Варвара Павловна пожала плечами — так смотрят жены на гениальных, но придурковатых мужей. Не понимая, зачем мне сдался этот землемер, она знала что, если ее компаньон-ювелир уперся, то спорить бессмысленно.

Мы начали подъем. Я шел первым, опираясь на трость, следом семенил Венецианов, прижимая к груди свой драгоценный ящик.

Широкая лестница уводила нас в святая святых «Саламандры» — зону мастерских и кабинетов. Шум торгового зала остался внизу. Здесь же наступало царство деловитой тишины, разбавленной стуком молоточков, шипением горелок да шарканьем напильников. Венецианов ступал осторожно, будто его стоптанные сапоги могли оскорбить паркет, и озирался с видом человека, случайно забредшего в чужую, слишком богатую сказку.

У кабинета Кулибина я притормозил: через приоткрытую дверь открывался вид, достойный кисти живописца. Мебель, сдвинутая к стенам, освободила плацдарм, где дорогой персидский ковер исчез под огромными склеенными листами. Сам Иван Петрович, зажав в зубах какую-то дощечку и орудуя ручкой, ползал по этому бумажному полю на четвереньках. Чертил он размашисто, страстно, бубня под нос про «шаг колонн» и «тягу». На полу рождался завод, создавалось будущее.

Любопытство подмывало зайти и глянуть на схему, но я сдержался. Прерывать полет инженерной мысли — грех. Тихо прикрыв дверь, я оставил старика наедине с его мечтой.

— Прошу сюда, Алексей Гаврилович.

Дверь мастерской распахнулась, впуская гостя в царство порядка, больше похожее на операционную, чем на кузницу. Верстак из мореного дуба, полки с инструментом, выстроенным по ранжиру, и свет из высокого окна, бьющий точно в рабочую зону. И это еще стена напротив была стеклянной, там сновали посетители. Красиво все же.

— Кладите вашу ношу сюда, — кивнул я на свободное место на верстаке.

Венецианов с трепетом опустил ящик, и я откинул крышку. Классический этюдник, походная мастерская: в разложенном виде — мольберт, внутри — органайзер для кистей, мастихинов и склянок, плюс палитра в пятнах засохшей охры. Столяр, надо отдать ему должное, знал свое дело: отличный, плотный орех с красивым рисунком, идеально подогнанные шиповые соединения. Корпус — на века. Зато фурнитура вызывала зубную боль.

— Да уж, — покачал я головой, трогая пальцем петлю. — Грубая работа. Это амбарные навесы, а не петли. Железо толстое, кованое кое-как, даже ржавое чуток. Гвозди просто вбиты, дерево расколото. Видите трещину? Еще пара поездок в телеге по нашим направлениям — и крышка отвалится вместе с куском стенки, а краски уйдут в землю.

— Я говорил ему, — вздохнул Венецианов. — Но он ответил: «Крепче будет, барин, на века».

Вооружившись клещами, я начал аккуратно вытаскивать старые гвозди, стараясь не доломать орех.

— Не беда. Исправим. Вам нужна точность, а не крепость замка.

В ящике с заготовками нашлась подходящая полоса золотистой латуни.

— Она мягче железа, — пояснил я, зажимая металл в тиски. — Не будет рвать дерево, когда наберет влагу. И не заржавеет, когда надумаете писать этюды под дождем.

Ножовка по металлу с тончайшим полотном вгрызлась в заготовку.

— Шарнир — это сустав. Он должен работать плавно, без рывков и люфта.

Вжик-вжик. Золотистая пыль оседала на верстаке. Четыре прямоугольные пластины были готовы. Взяв надфиль, я принялся скруглять края, пока Венецианов, затаив дыхание, следил за моими руками, как верующий за священнодействием.

Я же не зная почему, может оттого, что хотел занять беседой, описывал свои действия.

— Теперь — самое главное. Ось.

В ход пошла ручная дрель — коловорот с костяной ручкой и сверлом тоньше спички. Зажав пластины попарно в тиски, я прицелился.

— Отверстия должны совпасть идеально. Перекос хоть на волос — петлю заклинит, крышка не закроется.

Сверло с тихим жужжанием вошло в металл. Латунь поддавалась с мягким, приятным сопротивлением, свиваясь в тугую, горячую стружку. Привычное, успокаивающее ощущение — работа руками всегда лечила меня от перегрузок лучше любого психоаналитика или хмельного.

Когда отверстия были готовы, я подобрал стальную проволоку.

— Ось сделаем из стали. Сталь в латуни — идеальная пара трения. Скользит как по маслу, не заедает и служит веками.

Откусив куски проволоки, я собрал петли и проверил ход. Пластины вращались мягко, с тем самым благородным усилием, которое не дает крышке падать под собственным весом.

— Отлично, — пробормотал я.

Оставалось расклепать концы оси. Маленький молоточек с полированным бойком застучал дробно: тук-тук-тук. Металл расплющился, образовав аккуратные, почти невидимые шляпки. Шарниры, сияющие золотом на фоне темного ореха, были готовы к установке.

— Теперь замок, — я критически осмотрел ящик. — Крючок здесь — мертвому припарка. Откроется в тряске, и прощайте склянки. Нужна пружинная защелка.

Порывшись в ящике с «особым резервом», я выудил узкую полоску вороненой стали.

— Часовая, — пояснил я. — Закаленная. Пружинит как живая, но хрупкая, словно стекло: начнешь гнуть на холодную — лопнет.