Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 5

Я сделал многозначительную паузу.

— Однако я хочу быть с вами честным…

Договорить мне не дали.

Двустворчатые двери содрогнулись и разлетелись в стороны с грохотом, будто в них всадили пушечное ядро. Вместе с полосой слепящего коридорного света и гулом далекого бала в проем ворвался ураган. Рыжий, взлохмаченный, с бешеными глазами навыкате и курносым носом, придававшим ему сходство с разъяренным мопсом.

Великий князь Константин Павлович. Цесаревич.

Выглядел Наследник так, будто дезертировал с поля боя прямиком за карточный стол, где провел трое суток без сна. Мундир Уланского полка расхристан, обнажая рубашку, шейный платок сбился в бесформенный ком, а сапоги несли на себе грязь с улицы прямо на дворцовый паркет. Амбре от него исходило соответствующее: гремучая смесь конюшни, табака, перегара и морозной свежести.

От фигуры Цесаревича исходила дикая энергия, заполнявшая собой все пространство. Живая копия покойного Павла I, только с выкрученными на максимум настройками безумия. По крайней мере именно таким я его себе и представлял.

— Матушка! — рявкнул он, игнорируя поклон. Хриплый бас отрикошетил от малахитовых стен. — Что за тайны в потемках? Свечей казна не выдала? Или заговор плетете против любимого сына?

Императрица мгновенно преобразилась. Гнев испарился. Она боялась сына. Боялась его непредсказуемости, вспышек ярости, граничащих с помешательством.

Тем не менее, она сделала один-единственный быстрый шаг, инстинктивный — в сторону, закрывая собой столик с «Древом Жизни».

Маневр понятен. Заметь Константин с его болезненным самолюбием свою «пустую» ветку — скандал затмит сияние любых бриллиантов. А значит и бал превратиться в балаган. В тонких аллегориях этот солдафон разбираться не станет, углядев в гладком металле намек на свою мужскую несостоятельность. И тогда полетят головы — моя в первую очередь.

— Константин, — произнесла она достаточно прохладно. — Ты, как всегда, врываешься без доклада. Разве этому учили тебя гувернеры?

Щелчок пальцами — и из теней, словно призраки, материализовались лакеи.

— Унесите это, — бросила она через плечо, указывая на «Древо». — В мою опочивальню. И поставьте у изголовья.

Слуги подхватили мое творение и бесшумно растворились в боковой двери. Улика исчезла. Разговор отложен. Я незаметно выдохнул.

Константин проводил лакеев мутным, слегка расфокусированным взглядом, но задерживаться на вещах не стал. Его интересовали живые мишени. Грохоча шпорами, он направился вглубь комнаты и уставился на меня.

Глаза Цесаревича округлились. На подвижном, как у плохого актера, лице удивление уступило место ухмылке.

— Ба! — гаркнул он, подходя вплотную и бесцеремонно оглядывая меня, словно кобылу на ярмарке. — Кого я вижу! Мастер Саламандра!

Он хохотнул — звук вышел похожим на отрывистый собачий лай.

— Матушка, ты решила монополизировать все таланты Империи? Держишь его в темной в темнице?

Тяжелая ладонь хлопнула меня по плечу так, что я едва не выронил трость.

— Мое почтение, Ваше Императорское Высочество, — я согнулся в глубоком поклоне.

— Полноте хребет ломать, мастер! — отмахнулся он. — Наслышан о вас, наслышан. Говорят, вы там такое устроили — дамы в обморок штабелями падали, кавалеры нюхательную соль горстями жрали! Жаль, опоздал. Служба-с. Уланы мои — не люди, а звери, только отвернись — разнесут казармы по кирпичику. Приходится лично посты проверять.

Его рубленая и сбивчивая речь пестрела словами, которые в присутствии императрицы звучали как скрежет гвоздя по стеклу. Правда в этой грубости сквозила подкупающая прямота. Он был таким — неотесанным, резким, настоящим.

— А вы, я погляжу, не из робкого десятка, — он прищурился, шумно втягивая ноздрями воздух прямо перед моим лицом. — Стоите перед Императрицей, колени не трясутся, язык не проглотили. Хвалю. Люблю людей с хребтом. Нынче таких маловато.

Мария Федоровна наблюдала за нами, выпрямившись в струну. Руки сцеплены в замок, взгляд настороженный.

— Константин, — голос ее стал мягче. — Мастер Григорий утомлен. Он преподнес нам чудесный дар, и я всего лишь хотела выразить благодарность приватно. Не стоит утомлять его казарменными байками.

— Дар? — Цесаревич снова покосился на дверь, за которой скрылось «Древо». — Очередная побрякушка? Ну-ну. Бабье дело. А у меня к мастеру свой интерес.

Он подмигнул мне. В этом жесте сквозило что-то заговорщицкое, словно мы с ним только что обчистили винный погреб на пару.

— Слышал я, братец Александр утвердил твою медаль. Для солдат. Без степеней. Смело! Дерзко!

Я скосил взгляд на Вдовствующую императрицу. Буря миновала. По крайней мере, на сегодня. Вместо допроса с пристрастием судьба подкинула мне пьяного Наследника.

— Медаль, мастер! — гаркнул Константин, не убирая тяжелой ладони с моего плеча.

В его глазах вдруг проступила серьезность. Словно расплавленный металл мгновенно застыл в форме.

— Вот что главное! К черту побрякушки, к черту эти женские забавы! Ты сделал вещь!

Отпустив меня, он принялся мерить шагами комнату, заложив руки за спину. Шпоры звенели по паркету, как кандалы каторжника.

— Братец Александр утвердил твой проект. Новый знак отличия. Для всех. Без различия чинов и званий. Офицер ты, генерал или простой рядовой — совершил подвиг, получи и носи с гордостью.

Резкая остановка. Палец Цесаревича уперся мне в грудь, словно он собирался проткнуть меня насквозь.

— Знаешь, что ты сделал, ювелир? Ты в душу солдатскую заглянул. А это поважнее, чем алмазы гранить для придворных шлюх.

Мария Федоровна поджала губы. Возражать было бесполезно: когда Константин входил «в штопор», остановить его мог разве что пушечный залп в упор.

— Я люблю армию, мастер, — голос Цесаревича упал до хриплого шепота, в котором вибрировала неподдельная страсть. — Я живу ею. Пусть шепчутся по углам, что я самодур, что мне лишь бы палкой махать. Идиоты! Я видел, как под Аустерлицем дрались мои уланы. Видел, как рядовой Иванов, простой мужик из-под Тулы, зарубил троих французов и спас своего ротного. И что он получил? Чарку водки? А штабной писарь, который порох нюхал только на стрельбище, получил Владимира за красивые отчеты с завитушками.

Он снова сорвался с места, активно жестикулируя, будто рубил невидимого врага.

— Солдат — он ведь не дурак, хоть и грамоте не обучен. Он все чувствует кожей. Когда генерал смотрит на него как на навоз под сапогами, солдат пойдет в бой, потому что присяга. Но пойдет без огня, как вол в упряжке. А дай ему знать, что его кровь ценится так же, как кровь князя… О! Тогда он горы свернет. В штыковую пойдет с песней, на картечь с голыми руками полезет!

Константин впился в меня горящим взглядом фанатика.

— Ты уловил эту суть, мастер. Смерть не разбирает чинов. И подвиг — он один на всех. Если гренадер закрыл собой знамя, и если полковник повел полк в атаку — цена одна. Жизнь. И награда должна быть одна. Твой крест — это знак равенства перед костлявой и перед славой. Это… это сильно. Я бы сам такой носил с гордостью.

Хрестоматийный портрет «несостоявшегося императора» — нервного, жестокого самодура — трещал по швам. Передо мной стоял солдат до мозга костей. В его словах не было фальши. Человека определяет поступок, а не герб на воротнике. Эту простую истину Константин чувствовал нутром, транслируя энергию, которой так отчаянно не хватало его лощеному брату Александру. Опасный, неудобный, но магнетически притягательный человек.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество, — ответил я, стараясь не фальшивить. — Для меня честь слышать такие слова от того, кто знает реальную цену крови, а не ее цвет.

— Знает! — фыркнул он, дернув головой. — Я родился в седле! И сдохну, надеюсь, там же, а не в пуховой перине под присмотром лекарей. Тучи сгущаются, мастер. Мы все это знаем. И когда гром грянет по-настоящему, нам нужны будут герои, не родословные книги.

Внезапно он хлопнул себя по лбу, меняя настроение. Это для меня так неожиданно, что заставило меня удивленно раскрыть глаза. Константин — буря, непредсказуемая буря.