Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 7

Глава 4

— Выглядишь так, словно только что загнал душу дьяволу, однако забыл стребовать расписку, — тихий, бархатный голос прозвучал у самого плеча.

Темно-синий бархат платья делал фарфоровую кожу Элен почти прозрачной. Безупречная картинка. И все же, сквозь напускную светскость и дежурную полуулыбку проступала тревога — ее выдавали пальцы, слишком сильно сжимавшие сложенный веер.

— Скорее, я сбыл душу за фальшивый ассигнационный рубль, — криво усмехнулся я, поправляя манжет. — Как тебе вечер, Элен? Наслаждаешься триумфом?

— Наслаждаюсь тем, что перестала быть невидимкой, — фыркнула она, вставая так, чтобы наше уединение казалось случайной остановкой двух светских знакомых. — Впрочем, сейчас речь о тебе. Ты не празднуешь победу. Что стряслось там, за дубовыми дверями?

Она едва заметно указала в сторону кабинета, откуда я вышел час назад.

Развернувшись всем корпусом к залу, я позволил себе мгновение слабости. Элен оставалась единственной в этом позолоченном террариуме, кому я рискнул бы довериться. Хотя даже ей, женщине острого ума, я не мог открыть всей правды о своем происхождении.

— Допустил дефект в отливке, Элен, — тихо говорил я, не отрывая взгляда от пестрой толпы. — Глупейший просчет. Возомнил, что могу рассчитать сопротивление материала человеческой души.

— Ты о «Древе»? — ее голос упал до шепота, почти теряясь в шуме музыки и шорохе сотен юбок. — Я следила за ней. Вначале Вдовствующая Императрица смотрела на работу как на святыню. Восторг, слезы умиления… Однако затем… В ее глазах был ужас. Ты заложил туда нечто лишнее, верно? Какой-то секрет на дне шкатулки?

Тяжело оперевшись на трость, я махнул головой.

— Заигрался с символизмом. Планировал изящный жест, тонкий намек для будущих поколений. Вышло же, что я с размаху ткнул пальцем в незажившую рану. Мария Федоровна, будучи императрицей, остается прежде всего матерью и главой рода, который после гибели Павла живет, озираясь на тени в углах. А я… Эх, чего уж там. Гордыня — это порок.

Сделав глоток приторного вина, я поморщился. Гадость. Вокруг нас бурлил бал: эполеты, аксельбанты, запах дорогих духов.

— Я пренебрег главным правилом выживания при дворе: никогда не демонстрируй власти, что твой горизонт шире их собственного. Толковый слуга — это актив. Чрезмерно проницательный слуга — это угроза. Сегодня я переступил черту. Теперь она видит во мне проблему, требующую решения, а не мастера, способного удивлять.

Скосив глаза в сторону императорского возвышения, я наблюдал за спектаклем. Мария Федоровна, утопая в шелках и комплиментах послов, царила в кресле с непринужденностью опытной актрисы. Смех ее звенел, веер порхал, разгоняя душный воздух. Абсолютная безмятежность. И все же, в одну из секунд, когда веер замер, ее взор, скользнув поверх голов, снайперски точно нашел меня. Там, на дне ее зрачков была аналитическая пустота. Так ювелир разглядывает камень с подозрительной трещиной, решая: пустить его в огранку или раздробить в пыль.

— Она наблюдает, — едва слышно прошептала Элен, тоже перехватившая этот взгляд. — И, к несчастью, она не одинока. Взгляни направо, к колонне.

Повинуясь ее словам, я перевел взгляд. Чуть поодаль от трона, в плотном кольце офицеров, возвышалась фигура Аракчеева. Он игнорировал танцы. Стоял неподвижно, заложив руки за спину — эдакая статуя командора, отлитая из чугуна и желчи. Его взгляд буравил нас насквозь. Каменное лицо не выражало эмоций. Граф видел мой триумф, видел чертов вензель, видел приватную беседу с Константином. Ненависть в нем, должно быть, кипела, как кислота в реторте.

— Ты угодил в самый центр паутины, Григорий, — констатировала Элен, и в ее голосе звучала не столько жалость, сколько деловая оценка ситуации. — Твоя известность стала твоей уязвимостью. Прежде ты был просто талантливым мастерм, забавным курьезом, который можно игнорировать. Теперь ты — первый за долгое время барон, аристократ и небедный человек. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю, — пальцы погладили голову саламандры на трости. — Сам загнал себя в этот угол. Рассчитывал получить охранную грамоту, а вместо этого нарисовал мишень на собственной груди. Гордыня, Элен. Банальная, непростительная гордыня.

— Оставь драматизм для театра, — она накрыла мою руку своей ладонью. Теплое, живое прикосновение на мгновение вернуло из самобичевания. — Ты жив. Ты фаворит. Константин от твоих идей в полном восторге. Юсуповы за тебя горой. У тебя есть ресурсы.

— Ресурсы… — я вздохнул, наблюдая, как лакеи разносят подносы с шампанским. — Союзники хороши, пока наши пути совпадают с их выгодой. Если завтра Императрица решит, что я чернокнижник или лазутчик Бонапарта, кто рискнет вступиться? Константин? Он первым потащит меня на эшафот, стоит матушке лишь бровью повести.

— Я вступлюсь, — произнесла она просто. — И Юсуповы. При определенных обстоятельствах.

Повернувшись к ней, я вгляделся в ее лицо. В глубине серых глаз горела воля женщины, которая уже теряла все, прошла через ад и больше не боится обжечься.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Надеюсь, до крайних мер не дойдет. Мне просто нужно сменить тактику. Быть тише, умнее. Просчитывать ходы не на два, а на десять шагов вперед.

— Тебе нужно перестать быть одиночкой, — твердо сказала она. — Волки-одиночки здесь превращаются в воротники для шуб. Тебе нужен клан, род.

Мимо нас в вихре вальса пронеслась очередная пара, обдав запахом лаванды. Смех, музыка, ослепительный блеск бриллиантов, за каждым из которых кроется чья-то судьба или чья-то кровь.

Я перевел взгляд на девушку. В дрожащем ореоле сотен свечей кожа Элен приобрела оттенок дорогого фарфора. Совсем недавно двери высшего света были для нее замурованы наглухо, общество вычеркнуло ее из списков живых, а сегодня она стояла здесь, в эпицентре империи, и свет преломлялся вокруг нее совсем иначе.

— Оставим мою скромную персону в покое, — я небрежно отмахнулся свободной рукой. — Мои демоны подождут до рассвета, они, в отличие от гостей, никуда не разбегутся. А вот твой триумф — явление штучное. Ты сегодня сияешь, Элен.

Ее губы тронула улыбка, стало как-то даже теплее.

— Благодарю, Григорий. Я стараюсь.

— Полноте, — я подался к ней, понижая голос до интимного шепота. — Раскрой мне что произошло. Я наблюдал за твоим отцом. Старик держится. Неужели старая гвардия дала трещину? Он простил? Или решил, что выгоднее вернуть дочь в строй?

Я знаю эту породу екатерининских орлов: для них честь мундира важнее жизни, но иногда прагматизм перевешивает устав. В моей гипотезе была логика. Текели — кремень, человек войны, но ведь сына, маленького Николя, удалось вытащить с того света. Могла ли в его сердце сработать элементарная благодарность? Или, быть может, страх остаться в старости одному в пустом особняке?

Элен рассмеялась.

— Отец? — она отрицательно качнула головой, и сапфиры на ее шее метнули синие искры. — О нет, мой друг. Твое наблюдение не верно. Он не прощал, сделал вид, что все нормально. Для него я — пятно ржавчины на сияющих латах рода. Он благодарен за жизнь Николя, безусловно. Но признать меня? Публично ввести в свет? Увольте. Это противоречит его принципам.

Я непонимающе уставился на нее.

— У него просто не осталось выхода. Его… убедили. Вежливо, без лишнего шума, но с той твердостью, против которой не помогают ни шпага, ни былые заслуги.

— Убедили? — я удивленно вскинул брови. — Кому под силу прогнуть этого человека? Сам император?

— Бери выше, — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — Император — фигура далекая, почти мифическая, а эти люди — реальная сила.

Она повернулась.

— Это Юсуповы, Григорий. Весь этот спектакль построен ими.

Бокал остановился на полпути к губам. Юсуповы? Они были отдельным институтом власти, государство в государстве, чьи доходы заставляли иных европейских монархов нервно кусать губы. Меценаты, владеющие половиной искусства Европы, столпы общества, чья репутация была монолитом, о который разбивались любые сплетни.