Дьявол Дублина (ЛП) - Истон Б. Б - Страница 20

Но мои задания никогда не шли наперекосяк.

Глубоко вдохнув, я натянул чёрную шапку, застегнул чёрную куртку-бомбер и перебежал дорогу. Я держался ближе к деревьям у парковки церкви, стараясь ступать как можно тише.

«Её, наверное, тут даже нет», — сказал я себе.

Я просто окину толпу быстрым взглядом, утолю своё больное, мазохистское любопытство и навсегда оставлю Гленшир и Дарби Коллинз в зеркале заднего вида.

Пробираясь вдоль ограды кладбища, я понял, что, возможно, опоздал. Служба закончилась. Люди уже расходились, и было трудно уследить, кого я видел, а кого нет.

Через ворота на парковку потянулся поток придурков — кого-то я смутно узнавал по жизни в Гленшире, кого-то нет. Удивительно, сколько всего я сумел стереть из памяти за пять лет. Имена и лица тех, кто плевал мне под ноги и смотрел свысока, кружили где-то на краю сознания, не даваясь в руки. Теперь они значили для меня не больше, чем овцы, разбросанные по холмам.

Все кроме одной.

Я двигался вдоль забора, прячась за деревьями, сканируя каждого присутствующего, пока не нашёл её. Я не видел её лица, но эти волосы узнал бы где угодно. Я видел их во сне. Длинные, волнистые, медно-рыжие. На концах закрученные в мягкие кольца. Но осанка… она была не той. Дарби из прошлого шагала в своих жёлтых резиновых сапогах, как королева грёбаного леса. Эта женщина выглядела пустой. Словно вот-вот рассыплется и исчезнет, унесенная ветром.

Она выглядела как... горящее здание.

Я перевёл взгляд на противоположную сторону кладбища, и кислотная желчь подступила к горлу.

Место, где я наконец встал за себя, где вернул себе жизнь, снова стояло там. Блестящее. Новое. Белоснежный монумент моему несчастью. Насмешливая пародия на мою боль.

Я слышал только гул крови в ушах.

Я видел только пламя.

Дыхание вырывалось из груди горячими клубами пара, пока мой разум открывал дверь, которую я поклялся больше никогда не трогать. Звуки, запахи, образы того дня разом прорвали все баррикады, которые я так тщательно выстраивал.

Я зажмурился и схватился за голову, будто мог физически загнать воспоминания обратно в клетку. Я отказывался терять контроль над своим разумом. Я отказывался когда-либо снова давать ему такую власть надо мной.

Когда дыхание наконец выровнялось, меня вернули в настоящее крики.

Я открыл глаза и теперь внимание приковывал уже не дом. А женщина, которая бежала мимо него.

Волосы Дарби развевались позади нее, как медный плащ, когда она выбросила вперёд одну ногу, потом другую. Две чёрные туфли на каблуках взмыли в воздух и разлетелись в разные стороны, а Дарби схватила подол своего узкого чёрного платья, задрала его до самых бёдер и рванула в лес.

Я бросился следом, как пушечное ядро, проламывающееся сквозь деревья, пока не выскочил на тропу, ведущую к хижине. Она была завалена листьями, но я нашёл бы её и с завязанными глазами. В детстве я провёл в этих лесах больше времени, чем в собственном доме.

В его доме.

Я замер и прислушался, но услышал лишь голоса с кладбища, выкрикивающие её имя.

Небо потемнело, ветер усилился. В воздухе чувствовалось электричество, и восторг, которого я не испытывал с четырнадцати лет, хлынул по венам, когда я мчался к старой хижине.

Добравшись туда, я увидел, что дверь из душевой занавески давно исчезла, но крыша из брезента всё ещё держалась. Она провисла посередине, тяжёлая от дождевой воды, а один край был перекинут — камень, прижимавший его, свалился. У меня сжалось горло.

Мой старый друг.

Я подошёл и положил ладонь на камень, безмолвно прося прощения за своё отсутствие, прежде чем приготовиться встретить то, что было внутри.

Я знал страх. Страх сохранял мне жизнь. Делал меня острым. Но это чувство было другим. Оно было опасным. Не потому, что могло меня убить, а потому, что заставляло желать, чтобы меня убили.

Сделав глубокий вдох, я шагнул внутрь и обнаружил, что всё осталось почти таким же, как пять лет назад. Спальный мешок покрылся ещё большим слоем плесени. Мебель, которую я сделал — и разнёс в щепки, когда окончательно потерял надежду на её возвращение, валялась сломанной на полу. Чайный сервиз, который я так и не смог уничтожить даже в самые яростные приступы гнева, по-прежнему стоял на своём почётном месте. И, как всегда, Дарби там не было.

Я сорвал шапку и запихнул её в карман куртки, выходя наружу — мне нужно было ощутить холодный воздух кожей. Мне нужно было найти её. Я обошёл хижину, вглядываясь в лес со всех сторон, вслушиваясь в треск веток или шорох листьев, но её нигде не было.

Её никогда, блядь, нигде не было.

Потом я сорвал с себя куртку и швырнул её на землю, но зимний ветер не остудил кожу. Пламя стыда, которое я подавлял с того дня, как покинул этот проклятый город, пронеслось по мне, как лесной пожар. Я забыл, насколько трудно сдерживать эту ярость, как она требовала насилия, жаждала боли. Но возвращаясь сюда, я словно вовсе не уходил.

Мне снова было тринадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Я ждал. Я метался. Я сгорал заживо.

К чёрту всё это.

Я уже собирался поднять куртку и найти дерево, о которое можно было бы разбить кулак, когда звук мягких шагов пригвоздил меня к месту. Я резко повернул голову — и там, поднимаясь по холму босиком, с подолом платья, сжатым в обеих руках, была грёбаная галлюцинация. Видение в чёрном.

Дарби. Чёртова. Коллинз.

Дыхание, которое я задерживал, вырвалось наружу, когда я впитывал её взглядом. Она была идеальной. Абсолютно, чёрт возьми, идеальной. Её тело округлилось в нужных местах, но щёки и нос были такими же румяными и усыпанными веснушками, как я помнил. Волосы всё такими же медно-рыжими. А её надутые розовые губы были сжаты в сосредоточенной гримасе — точно так же, как всегда, когда она о чём-то думала.

Невидимость была моим способом выжить. Я держал голову опущенной, двигался бесшумно и не оставлял следов. Поэтому я и был так хорош в своём деле. Но впервые за долгое время я не хотел быть невидимым. Я чувствовал себя ребёнком, снова наблюдавшим, как она идёт ко мне, надеющимся, что она заметит, ожидавшим, что она поднимет свои большие зелёные глаза и с улыбкой произнесёт моё имя.

Моё имя. Чёрт.

Я не слышал его годами. Ни разу с тех пор, как уехал из Гленшира. Келлен Донован — немой, сирота, беспомощный изгой — был для меня так же мёртв, как и отец Генри. Поэтому, когда Братство приняло меня, я не дал им имени. Я сказал, что они могут звать меня, как угодно.

Сначала они звали меня Парень — мне было всего семнадцать.

Но после первых нескольких убийств старейшины начали звать меня Diabhal.

Дьявол.

Вот тогда я и понял, что не имеет значения, как далеко я убегу от Гленшира, мне всё равно не удастся убежать от того, кем я являюсь на самом деле.

Так что я перестал пытаться.

Я нашёл место, где зло, таящееся во мне, не только принимали, но и поощряли, и щедро платили за то, чтобы я выпускал его на волю. Этого было достаточно. Жизнь получилась так себе, но всё же лучше, чем та, что была у меня здесь.

За исключением одного.

В ней не было Дарби.

Мне хотелось прокашляться, засунуть руки в карманы, сделать хоть что-нибудь, чтобы привлечь её внимание, но я не смог. Я слишком долго был призраком и просто не знал, как быть кем-то другим.

— Ауч! Господи, — Дарби остановилась и наклонилась вперёд, и её медно-рыжие волосы рассыпались по плечу, когда она вытащила что-то маленькое и острое из своей ступни.

В этот момент новый порыв ветра поднялся от озера и ударил вверх по холму, подхватив её волосы и швырнув их ей в лицо. Пока Дарби фыркала и отмахивалась от прядей, всё то ликование, вся надежда, которые я позволил себе почувствовать, мгновенно были поглощены огнём, бушующим внутри меня.

Потому что там, на её пальце, сверкал бриллиант размером с мою ненависть ко всему человечеству.

С четырнадцати лет я хотел только одного — снова заключить Дарби Коллинз в свои объятия. Почувствовать её голову у себя на плече, её улыбающиеся губы у моей шеи. Она была для меня всем. Моим целым миром. Единственным человеком на планете, кто не относился ко мне как к дерьму. Единственной, рядом с кем я мог расслабиться настолько, чтобы говорить. Единственной, кому я доверял настолько, чтобы прикасаться.