Сердце шторма (СИ) - Фламмер Нат - Страница 169

«Как обманчива бывает в этом доме тишина», — подумала она, едва переступив порог комнаты, и пошла к завывающему креслу.

Вера полусидела-полулежала в нем, будто упав с разбега. Она уткнулась головой в подлокотник, закрыла лицо руками и рыдала взахлеб, не обращая внимания на скулящую у ног лису.

Кольнуло сердце. Кажется, Вера с самого детства так не плакала. Мария вздохнула и с удивлением поняла, что испытывает совершенно неподходящие ситуации облегчение. Словно рухнула невидимая стена.

Верочка… Какой она стала за эти годы. Мария никогда не желала для дочери своей судьбы. Мрачного скита, монашеских одеяний и строгого воспитания. Не хотела ее ломать. Такую свободную, озорную, немного строптивую и своевольную. И искренне радовалась, отправляя Веру в Академию. Кто же знал, во что она там превратится…

На Любаву Академия так не влияла. Чародейка — она и есть чародейка. Травы и цветы, неосязаемая легкость. И добродушие. Желание старшей дочери заботиться обо всех, умение радовать и радоваться всегда умиляли Марию. Это выглядело правильным. Счастливым. Спокойным.

И насколько другой была Вера. Чем сильнее становилась юная колдунья, тем меньше была похожа на ту девочку, которую знала Мария. Тем больше виделись в ней отголоски общины, потерянной среди северных болот. Холод замерзающей осенней воды. Грозовое небо в глазах. Выверенный расчет в каждом действии не хуже, чем у дивов. Серебряная русалка со стальными нервами, никогда не показывающая слабости.

И вот она рыдает… потому что какой-то козел ее обидел. Парень, вышедший из библиотеки, мгновенно перепрыгнул из мысленного списка «незнакомцы» в «прибить намертво при встрече». И плевать, кто у них был не прав.

В этот миг Вера будто снова стала маленькой девочкой, открытой, понятной. Человечной. Живой. И Мария словно впервые за долгие годы увидела дочь настоящей.

Как же глубоко заходит в сердце любовь. И как ранит… Вера, конечно, не Любава, но, помня, как проживала горе первой любви старшая дочь, Мария подошла к окну и открыла форточку.

— Сара, в сад. Быстро.

Лиса возмущенно тявкнула, но обратилась чайкой и вылетела из библиотеки.

Мария присела на свободный подлокотник кресла и погладила дочь по спине. Вой стал тише. Вера попыталась взять себя в руки и поднять голову.

— Это я, все хорошо… — тихо сказала Мария. И девушка снова рухнула на подлокотник.

Хотелось сказать правильное «это так неважно, он не достоин твоих слез, все пройдет». Да ведь не поймет, не поверит дурочка. И Мария просто сидела рядом и ждала. Когда всхлипы стали чуть тише, спросила:

— Это конец?

— Конец…

— Он или ты?

— Он…

— Мне жаль… расскажешь?

Если Вера и попыталась сказать больше двух слов подряд, Мария этого не заметила среди всхлипов.

— О, я вас искал. — В библиотеку заглянул Василь и удивленно уставился на выглядывающую из-за спинки кресла голову дочери. — Что тут происходит? Девочки?

Мария посмотрела на него красноречивым взглядом и мотнула головой:

«Уходи».

— Ох, ну… ладно… — Василь прикрыл дверь, но почти сразу снова просунулся в щель. — Если что, у нас все еще есть гранатомет. И я знаю, как им пользоваться, только скажите.

Вера издала странный звук, похожий на смех и всхлип одновременно. Мария махнула мужу рукой, прогоняя заботливого отца подальше, а сама задумалась, стоит ли успокоить дочь тем, что это всего лишь шутка и никто ее козла бить не будет? Если, конечно, сам не напросится…

— Это больно, мама? — неожиданно спросила Вера. — Страшно? Когда тебя лишают выбора? И заставляют жить по указке?

— Вера… — Мария убрала с лица дочери спутавшиеся волосы, — никто не лишит тебя выбора.

— Но тебя ведь лишили. Ты пошла за отца не по любви, а по приказу.

— У нас все было иначе… С тобой подобного не случится.

— Правда? Я, что, в другом мире живу? Меня не смогут поставить перед фактом? Отнять все, чего я хотела? Всех, кого любила?! Другое время, другие обстоятельства, да… другие беды… Как жить под чужой волей, из которой не вырваться?

— Может, все-таки гранатомет? — рискнула предложить Мария.

Кем бы ни был этот парень, он стремительно перемещался в начало очереди на убийство.

— Он поможет убить в себе мечты и желания?

— Вера. Никто и никогда не заставит тебя убить свои мечты. Только ты сама можешь от них отказаться. Чужая воля порой очень сильна, но не абсолютна. Выбор есть всегда. И надежда. Не отдавай их с легкостью в моменты печали. Все еще может поменяться.

— Тебе ли говорить о выборе, мама?

— Мне. Думаешь, я жила полжизни безвольной куклой? Меня ведь не тащили сюда силком…

— А как же заклятие? — голос Веры зазвучал привычно и твердо. Только очень тихо.

— А что заклятие… На замужество мы согласились сами… — начала рассказывать Мария. И вдруг поняла, что в первый раз делится с кем-то этими воспоминаниями. Даже Василю в момент искренности она сказала только короткое «я правда люблю», и все. Большего он не требовал. — Мы с Мариной прекрасно понимали, что в ските нам не жить. И характер не тот, и нужда. Нельзя было не думать о детях. Это был вопрос жизни и смерти. Стоял выбор: бежать опять? На все четыре стороны. Выживать. Искать. Или согласиться на партию. Мы согласились, рассудив, что это выгодно. Нас отпустят из скита. Женихов искать не надо. А там суть да дело, сбежать всегда можно. Нас ничего не принудило бы оставаться с ними всю жизнь. Так мы думали. Это я подбила Марину согласиться. Она хотела бежать, жить сама по себе. Но я уговорила притвориться покорной. И ошиблась. Загнала нас обеих в клетку. Матушка оказалась хитрее. Она создала кольца не для того, чтобы заставить нас выйти замуж, а чтобы приказать остаться с мужьями. Ей ведь тоже нужны были дети… Она строго запретила говорить мужьям о заклятии. Дала четкие наказы и отпустила в поместье. Марина не обвинила меня в ошибке. Сказала: ты лишь хотела как лучше. Но ей намного труднее давалась неволя. Словно всю жизнь забрали в это кольцо проклятое. Единственное, что не связала приказами Матушка, — это с кем нам идти под венец. Оставила иллюзию выбора для своих внуков. И я воспользовалась лазейкой. Один — наследник поместья без всякой силы. Второй — колдун. Именно у второго был шанс заметить заклятие и снять. Или хотя бы поселиться в городе, где одна из нас могла бы найти способ выбраться самостоятельно. И я снова все решила за двоих. Я была смелее, решительнее, все выглядело естественно.

— Ты что, пошла за отца, чтобы у тети Марины была возможность сбежать?

— Да. Я, надеялась, что Гермес ее или освободит, или хотя бы увезет в город. Да и круг общения у колдуна более подходящий. А тут… казалось, я сама запираю замок своей золотой клетки. И снова ошиблась. Я влюбилась в твоего отца. По-настоящему. А Марину обрекла на одиночество, потому что забыла учесть волю другого человека.

— Поэтому ты так злилась на дядю. Винила его?

— Да не его. Себя. Вдруг все было бы иначе, не поспеши я с решением. Мы уже не узнаем, какую могли прожить жизнь. Но иногда я думаю, как много могут решить слова. Ведь имей мы возможность просто поговорить честно и открыто, без связывающей силы чужого страха, спасли бы десятки лет.

— Ты жалеешь о своих ошибках?

Мария прикусила губу и задумалась. На глаза почему-то наворачивались слезы.

— Ты знаешь, не жалею. Особенно теперь. Когда вижу Марину счастливой. И тайн не осталось. Я понимаю, что не зря боролась все эти годы. Даже когда казалось, что лучше опустить руки и принять судьбу как она есть. Бездействие страшнее ошибки.

— Почему? За ошибки дорого приходится платить.

— Да. Но лучше платить за свою ошибку, чем за чужую. Ведь у тебя нет гарантий, что другой поступит правильно, а не загонит тебя еще глубже в яму, — вздохнула Мария. — Не решай за других. Но за себя выбирай сама. И не отдавай власти над своим будущим. Даже если кажется, что ты в клетке. К любым оковам можно подобрать ключ. Или разбить хорошим ударом.