Выживала. Том 2 (СИ) - "Arladaar" - Страница 24

— Может, пельмени отварить? — задумчиво спросил батя. — Впрочем, пока не будем, а то вдруг ей нельзя.

— А где у вас кроватка детская? Коляска для прогулок? — неожиданно спросил Женька, сообразивший, что как раз этого-то у них нет.

— Да… Всё её придурь… — с лёгким недовольством ответил батя. — Давно уже говорил, надо кроватку и коляску купить, ванночку для купания ещё надо. Так она разве согласится? До последнего тянула, не бери, говорит, Гришка, а то сглазишь и ребёнок при родах помрёт. Вот нормальный человек может такое говорить? Точно, бабы умом трогаются, когда беременные. Хорошо хоть уговорил её пелёнки, подгузники и распашонки купить и сшить. Так бы вообще сейчас ничего не было.

— А она с собой-то взяла что-нибудь? — спросил Женька. — Может, туда тоже надо пелёнки с собой взять?

— Документы взяла, халат, ночнушку, кружку, ложку, тапки, бельё, тряпки какие-то, несколько пелёнок, подгузников взяла, — объяснил батя и посмотрел на часы. — Ладно, Семёныч, поехали. До Куйбышево на трамвае чуть не час пилить. А… Подожди, туда и на трамвае не доедешь. Это надо на пятьдесят седьмой автобус идти или на пятьдесят третий. Хорошо, что здесь недалеко останавливаются, у драмтеатра.

Одевшись, вместе вышли из дома: отец и сын поехали к матери в роддом. Идти пришлось на остановку к драматическому театру. В этот раз повезло: жёлтый ЛиАЗ с табличкой «57» и надписью «Вокзал — Куйбышевский район» подошёл достаточно быстро, при этом народу было не очень много: рабочий день в самом разгаре.

Ехали примерно полчаса, и всё это время Женька с интересом смотрел по сторонам, отмечая многочисленные проявления весны в городе: снег уже превратился в почерневшие сугробы, тротуары так вообще оттаяли, на дорогах возникли многочисленные лужи, через которые автобус, чёрный от колёс до крыши, продирался, разбрызгивая грязную воду во все стороны.

Ехали мимо металлургического комбината, чадящего трубами, от которых дымы тянулись на половину неба, потом через протяжённый промышленный сектор с множеством более мелких заводов и предприятий. Проехали под железнодорожным мостом, потом повернули налево, переехали по мосту через Абушку, свернули вправо, и наконец-то автобус затормозил на остановке у небольшого стихийного рынка. Похоже, конечная была совсем рядом, и автобус почти опустел.

Батя с Жекой, сидевшие на переднем боковом сидении, спустились по ступенькам, шагнули в небольшую лужу и огляделись. На небольшой площадке, простиравшейся на остановке, прямо на грязном асфальте стояли вёдра с картошкой, на газетках банки с солёными огурцами, помидорами и квашеной капустой, на ящиках лежали овощи: свёкла, морковка, редька, лук, чеснок. В этом районе со всех сторон раскинулся частный сектор, и местные жители со своими запасами приходили сюда в надежде заработать копеечку.

От остановки пошли до моста, ведущего через Абушку. Мост был железный, но обшивка на нём деревянная и наполовину поломанная, идти нужно было с крайней осторожностью, чтобы нога не провалилась в щель. Под мостом текла бурная речушка шириной метров десять, русло которой было завалено всяким хламом: старыми автомобильными шинами, какими-то железными конструкциями, обрезанными деревьями.

Сразу за мостом начинался целый комплекс больничных зданий, построенных, судя по дизайну, ещё при Сталине. Тут находился не только роддом, но и пятая городская больница, о чём батя сообщил Женьке.

После моста повернули влево и по небольшой дорожке, протоптанной среди осевших сугробов, подошли к жёлтому двухэтажному зданию. Народная тропа вела к крыльцу, поднявшись на которое, очутились у большой двустворчатой двери с табличкой «Приём передач».

Открыв дверь с тугой пружиной, батя заботливо пропустил Женьку, потом вошёл сам. Помещение было довольно тесным. Крашеные светлой краской стены, шарообразные светильники, свисающие с потолка, бетонный наливной пол, у стен два ряда откидывающихся сидений. Сидящие на них мужик с бабой, по виду или деревенские, или из частного сектора, похоже, ожидающие кого-то.

Единственную высокую дверь, крашеную белой эмалью, перегораживает стол с табличкой, написанной от руки: «Стол приёма передач». За столом сидела пожилая женщина-санитарка в белом халате и белом колпаке.

— Нам бы узнать надо, как передачу передать, — неловко молвил батя.

Судя по виду, чувствовал он себя не в своей тарелке и не знал, что делать, хотя, по идее, уже должен быть опытным отцом, Женька же как-то появился на свет! Однако это было 6 лет назад, и, похоже, батяня забыл, как вести себя в роддоме.

— Фамилия, номер палаты? — сразу же спросила женщина.

— Да мы ещё не знаем, — неловко пожал плечами батя. — Сегодня ночью были схватки, сказали, на скорой сюда привезут.

— У меня нет списков рожениц, — строго сказала санитарка. — Вот висит телефон, на нём номер регистратуры, звоните, узнавайте, родила у вас жена или нет, в какой палате лежит, потом отдадите передачу мне, я туда унесу. Обязательно дождитесь моего прихода, обратно могу принести записку.

На стенке висел телефон-автомат. Батя дал Женьке на время авоську с передачей, скинул в аппарат 2 копейки, дозвонился до регистратуры и спросил, привозили ли ночью Некрасову Марию Константиновну, родила ли она, и какой номер палаты.

Услышав ответ, батя чуть не рассмеялся, но сдержал себя, осторожно положил трубку и взял авоську у Женьки.

— Пойдём на улицу! — сказал батя, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать говорить при постороннем человеке.

— Что случилось? — спросил Женька, когда вышли на крыльцо роддома.

— Семён! У тебя сестрёнка родилась! — радостно крикнул батя, сел на корточки и, держа авоську в правой руке, обнял Женьку. — 3.800 весом, рост 53. Красавица! Ночью родилась! Палата номер два!

— А ты кому звонил-то? — с недоумением спросил Женька.

— В регистратуру звонил, — объяснил батя. — Пойдём, передачу отдадим. Сейчас записку ещё напишем, спросим, что надо принести.

— Так а тут разве нельзя лично посетить? — с недоумением спросил Женька.

— Конечно нельзя, Семён, ты что? — удивился отец. — Там же дети новорожденные, вдруг заразу принесёшь. Даже книги и газеты нельзя с собой брать, вязание всякое и прочую ерунду. Боятся вспышек инфекции.

Санитарка, стоявшая у стола передач, словно подтверждая слова отца, велела выложить то, что принесли, для проверки.

— Не допускаются сигареты, алкоголь, копчёные продукты, колбаса и каши, книги и журналы с газетами, вязание и шитьё, а ещё у вас тут, папаша, две булочки, они вроде как тоже нежелательные, от них стул у рожениц твёрдый. Ну ладно, на этот раз прощу вас, — строго сказала она. — С фруктами тоже нужно осторожно, ребёночек молоко у мамы будет брать, и от излишка витамина C диатез может быть. Вся еда должна быть в стеклянных банках с пластиковыми крышками, если будете приносить сгущёнку, нужно переливать в стеклянные баночки, в жестяных ничего передавать нельзя.

Батя достал блокнот, ручку, написал что-то на листке бумаги и сунул в авоську, которую санитарка тут же унесла. Минут через 10 она пришла и отдала сложенную пустую авоську, в которой, тем не менее, завернутые в газету, лежали несколько документов. Женька заметил, кажется, паспорт и ещё какая-то большая бумага. Вдобавок к ним записка от мамы. Батя прочитал её, немного озадачился и, взяв Женьку за руку, вышел из вестибюля.

— Что случилось? — спросил Женька.

— Много работы предстоит нам, Семёныч, — сказал батя. — Пойдём, сейчас найдём вторую палату. Машка написала, она на втором этаже.

— А что это за бумаги там?

— Мамка записку написала, — объяснил батя. — Что привезти в следующий раз. А ещё нам нужно сегодня ехать в загс, получить свидетельство о рождении ребёнка. Вот, она отдала свой паспорт и медицинскую справку о рождении ребёнка. Так что готовься, Семён, придётся сегодня нам ещё раз сюда ехать. А сейчас пойдём посмотрим, как там мамка. Может, сестрёнку твою покажет. Написала, что сейчас на кормление должны принести.