Подменная невеста графа Мелихова (СИ) - Деева Лина - Страница 2

— Говорила же: не принято так, — проворчала я, зажмурившись и глотая ртом воздух, чтобы загнать тошноту обратно. — Не отмечают сорокет.

«Ой, Рин, да ладно тебе! Как бабка старая!» — прозвучало в памяти недовольное Таткино восклицание.

— Приметам верить надо, — возразила я. — Вон, Пушкин зайцу поверил и на Сенатскую площадь не попал.

Тут до меня дошло, что я не просто разговариваю с воображаемым собеседником, так ещё и на совершенно идиотскую тему. Потому я поспешила заткнуться и, по-прежнему не открывая глаз, продолжила разматывать ниточку воспоминаний.

Самое обидное, что просекко я не пила: за рулём-с. Вместо этого налегала на свежевыжатые соки и банальную минералку и после праздника вела свой «жук» более чем уверено.

Спокойно ехала себе в средней полосе, выбралась на мост, и тут меня решили подрезать двое гоняющихся придурков.

Они промчались мимо, ослепив фарами в зеркала. Я дёрнула рулём — не надо, ах, не надо было этого делать! Потому что стояла осень, мост оледенел, а резину я сменить до сих пор не удосужилась.

Машина потеряла управление. Врезалась в заграждение моста, пробила его и полетела вниз.

Удар в лицо подушкой безопасности.

Последняя мысль: «Сейчас умру?»

Ещё один, совершенно чудовищный удар.

И темнота.

Я поняла, что сижу, прижав колени к груди и выбивая зубами отчаянный ритм.

После такого не выживают, значит… Я умерла?

— Но тогда что это за место?

Я заставила себя открыть глаза и обвела комнату мутным взглядом. В тусклом свете одинокой свечи она выглядела откровенно спартанской. Узкая кровать, платяной шкаф, столик с кувшином и тазиком в углу, стул у окна, на окне — свеча. Ни стола, ни полки, ни украшения на стене или ещё какого половичка.

Неужели так выглядит чистилище?

У меня вырвался истеричный смешок, и я поспешила зажать рот ладонью. Нет-нет, в истерику впадать никак нельзя. Потому я принялась осматривать себя: и чтобы отвлечься, и в надежде получить больше информации.

На день рождения я поехала в маленьком чёрном платье, поверх которого надела короткое пальто классического кроя. Сейчас на мне тоже было платье: насквозь мокрое (ну, это хотя бы было логично), но ни в одном месте не маленькое и не чёрное. Цвет у него был какой-то из пастельных, юбка пышная, длина — явно до пола, а в бок (я наконец-то осознала, что ощущаю неудобство) впивался край съехавшего корсета.

— Это что ещё за реконструктроские игры?

Я захотела взъерошить волосы — обычное дело с моей короткой стрижкой, — и пальцы наткнулись на пусть мокрую и растрёпанную, но причёску. Однако наибольший шок меня ждал, когда на грудь упал длинный светлый локон — это при моей-то брюнетистой масти!

— Парик?

Я с силой дёрнула себя за волосы, и из глаз чуть слёзы не хлынули.

— Зеркало. — Меня затрясло с удвоенной силой. — Срочно нужно зеркало!

Подгоняемая этой мыслью, я сползла с кровати и по стеночке добралась до шкафа. Распахнула его: ещё два старинных платья и какие-то вещи на полках, но никакого зеркала.

— Где же взять?..

Взгляд метнулся по комнате, и меня осенило. Гораздо резвее я доковыляла до столика в углу, трясущимися руками налила в тазик воды и склонилась над ним.

И увидела лишь тёмный силуэт — слишком мало света давал огарок. Скрипнув зубами, взяла с подоконника свечу, поднесла к самому лицу, грозя поджечь волосы, вновь наклонилась над тазиком…

Огарок выпал у меня из рук — к счастью, в воду. И в наступившей темноте я точно так же осела на холодный пол, пытаясь осознать увиденное.

Лицо, которое отразила спокойная гладь воды, принадлежало не мне.

Глава 3

«Всё-таки я умерла».

Или сплю, и всё это, включая день рождения, сон?

Я свирепо ущипнула себя за ляжку и чуть не взвыла от самой настоящей боли.

Не сон. Значит, смерть? Но почему у меня другая внешность? Неужели все эти истории о перерождениях — правда?

Тогда кто я теперь? И что со мной… с ней случилось?

«Только грех это большой — с собой кончать. Так что я вас вытащил, из пруда-то».

Голос мужичка прозвучал, словно тот стоял рядом со мной. И как плотину прорвало.

«Катюнечка, милая Катюнечка! Ты должна, ты обязана мне помочь! Маменька и слышать ничего не хочет — вцепилась в этого Мелихова, как клещами! Ну и что, что он граф? Я не люблю его — видано ли дело: полюбить того, с кем только на свадьбе выйдет познакомиться! И вообще, сердце моё давно занято: ты ведь знаешь, Арсений… О, он наконец-то признался мне! Думаешь, отчего у меня тени на лице, от слёз? О нет, это всё от бессонной ночи, ведь сегодня мы до утра толковали… Ах, ты же не знаешь: он вызвал меня запиской в сад, а сам перелез через ограду. О, это так романтично! Я почувствовала себя Джульеттой… Впрочем, ну её, она плохо кончила! Так вот, милый дружок мой Катюнечка, мы говорили до самого рассвета, да и на рассвете едва смогли расстаться. Арсений умолял меня бежать, говорил, что сумеет найти священника, который обвенчает нас. И, Катюнечка, я… я согласилась! Мы бежим ночью, и я прошу, умоляю: отвлеки маменьку! Придумай что-нибудь, не давай ей или прислужницам входить ко мне в комнату! Каждая минуточка будет для нас бесценна! Так что, дружок мой Катюнечка, ты согласна? Ты спасёшь меня, доброе, благородное сердечко?..»

Так вот куда делась Лиза! Перед моим внутренним взором как наяву стояла симпатичная блондинка в нежно-розовом платье. Она немного театрально ломала руки, хлопала длинными ресницами и надувала пухлые губки. Взгляд её был невинно-голубым, как всегда, когда она хотела чего-то добиться от Кати Смольяновой — бедной родственницы, приживалки в доме барыни Кабанской.

И неважно, было это «что-то» конфетой, которую Катя берегла «на особый случай» (Лиза, разумеется, свою давно съела), или необходимостью прикрыть побег с гусаром Арсением Дороховым.

Последнее имя отдалось такой болью в сердце, что я испугалась: неужели приступ? А затем меня захлестнуло новым монологом-воспоминанием.

«Катенька, чудесная, нежная Катенька! Как нелегко вам здесь! Как, должно быть, претит вашей тонкой натуре грубость Марфы Ивановны! Конечно, она сделала благое дело: приютила вас, создала условия, чтобы вы, дивный цветок, росли и распускались… Но будем честны: плата за это тоже велика. Вы несвободны, вы живёте, как в клетке, и ладно бы золотой! Я понимаю вас, друг мой. Я всем сердцем, всей душой болею за вас. И клянусь: дайте немного времени, и я вырву вас из неволи. Мой дядюшка дышит на ладан, а я — единственный наследник. И как только обрету достаточную независимость, тут же! Тут же примчусь к вашей опекунше и попрошу… Нет, потребую! вашей руки!..»

Я отчётливо видела его: бравого гусара со смоляными кудрями, волнующим тёмным взглядом и залихватски подкрученными усиками. Он стоял на одном колене и, не обращая внимания на жалкий лепет «Ах, встаньте, увидит кто!», развешивал по ушам слушательницы лапшу, длину которой можно было смело заносить в книгу рекордов Гиннеса.