После развода мне не до сна (СИ) - Томченко Анна - Страница 62

— Нет нет, Илая. — Я с жаром подался вперёд, схватил её, обнял и стараясь запомнить последний раз её такой, какой она всегда была для меня. — Все не так.

Нет. Я точно могу сказать, что все не так. У тебя самые чудесные борщи. И ты по-прежнему самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал. Поэтому все не так. Уходя, всегда стараешься сделать по-максимуму больно, чтобы не обидно было. Чтобы у самого не было всепоглощающего чувства вины, которое давило. Я так не думал никогда. Я... Я люблю тебя. Я не хочу без тебя. Мне неприятно. Мне не хорошо. Мне дерьмово. Но я не хочу без тебя. Просто не хочу.

И она дрожала в моих руках.

Так было много лет назад, когда она родила Давида и переживала обо всем. Она дрожала в моих руках так, как иногда дрожала, когда я прикасался к ней.

— Зачем тебе это? Потом ты уйдёшь. все равно уйдёшь. Будет другая. Не Соня, а кто-то другой. И каждый раз возвращаясь, время вместе будет все короче. Потому что, если ты один раз ушёл — привычка уходить останется.

— Ты не права. Нет, я все узнал. Я все понял. Я никогда не встречал никого лучше тебя. Я сделал самый правильный выбор в тот момент, когда женился на тебе, Илая.

Но в её глазах был холод и пустота.

И мои руки опустились. Я сделал шаг неверяще качая головой.

— Нет, нет…

— Прости. — Подняла на меня глаза Илая. — Прости, что не люблю. Прости, что не могу на все закрыть глаза. Прости, что мне так плохо не из-за тебя.

Да, это был приговор.

Я не знал, что с ним сделать.

В конце любого приговора должно быть наказание.

А моё каким было?

Уехать тёмной ночью в квартиру? Начать метаться и сходить с ума? Пытаться поговорить с Кириллом, с Агнессой, с Давидом? Пытаться поговорить с тёщей?

Какое моё было наказание, тогда я не понимал ещё. Я просто сходил с ума от боли, что все закончилось. Брак длиной во всю жизнь оборвался. И виноват в этом был только я сам. Все оказалось кончено. И ничего поделать было невозможно.

Я, как больной, приезжал к её оранжереям и рассматривал, как она поправляет корзинки с цветами на витринах. Я хотел орать: «пожалуйста, пожалуйста, дай мне шанс». И в какие-то моменты, когда она, словно чувствуя мой взгляд, поднимала глаза, свои я опускал. И продолжал метаться по ночам, воя не хуже волка о том, чтобы просто появился шанс — хромой, косой, как моя любовь.

Но ничего не было. Не было ни звонка, не было ни разговора.

Май пах черёмухой. А в самом конце сиренью.

В мае я вдруг понял, что остался один, без неё, окончательно.

И вина давила сильно так, как может придавливать только наказание. И мне было бы проще, если бы в какой-то момент я понял, что со мной ей было плохо, а без меня стало лучше.

Но нет. Наказанием было то, что мы по-прежнему оставались рядом — у нас общие дети, внуки.

Но горьким осознанием между нами висело то, что вместе мы никогда не будем.

81.

Илая

От ухода Данилы, от того, как он сорвался ночью в дорогу, легче не стало. Пустота и одиночество внутри по-прежнему сидели червоточиной, и я могла только загружать себя работой, захлёбываться ночью воспоминаниями, которые накатывали волнами.

Я знала, что это глупо и времени прошло достаточно много для того, чтобы влюблённость рассеялась, но если она никуда не исчезала, страшная догадка посетила в один момент — это была не влюблённость. Это была любовь. Яд, который расходится по телу, делает человека сумасшедшим и невменяемым, делая всё возможное для того, чтобы не дать справиться с этой инфекцией.

И может быть, проще было бы, если бы Данила остался всё тем же мудаком, каким был во время развода, но нет, я понимала, что мы с ним связаны навечно из-за того, что у нас были общие дети, из-за того, что у нас была с ним когда-то крепкая семья. И я осторожно смотрела на то, как он тоже пытается приноровиться к тому, чтобы быть не вместе, но рядом.

Уже сейчас я могла сказать, что через год Даня купил почти развалившийся завод у своего конкурента. Купил и стал его поднимать, чтобы все дети были обеспечены по максимуму.

И ещё через пару лет Давид. немного смущаясь, но признался, что в бизнесе отца теперь он играет одну из ключевых ролей. Я была действительно рада, что, несмотря на болезненный развод, дети находили в себе силы на беспристрастное общение, на поддержку и на участие в жизни отца.

Заглядывая вперёд, я могла сказать, что ещё через пять лет Данила стал выглядеть старше своего возраста: посеребрённые виски стали полностью выбелеными. Чтобы отмотать возраст, он даже в какой-то момент стал гладко бриться, показывая всем, что он ещё ого-го.

И также заглядывая вперёд, я могла сказать, что ещё через пять лет у него появилась не любовница и не жена, но тихая, скромная женщина по имени Алла, которая пекла удивительные сладкие пироги, отправляя их курьерами детям. И самое интересное, что в этот момент ревности не было. Было тихое счастье за то, что хотя бы так у Данилы появилась хоть какая-то привязка в этой жизни. А Алла, смущаясь, как рассказывал Давид, боялась что-либо сделать не так, потому что знала, что и развод был тяжёлым, и вообще всё в наших отношениях непросто. И только спустя несколько лет рискнула прислать на Пасху испечённый кулич. Он был вкусным. А я на её день рождения отправила ей пышную, кустистую аглонему. Это не было похоже на отношения жены и любовницы. Это было похоже на отношения двух женщин, которые волей-неволей, но оказались в этой ситуации и пытались сохранить хрупкий мир, осторожно грея его в ладонях. Потому что понимали, что от поведения взрослых зависит то, как будут чувствовать себя дети.

Также я могла с уверенностью сказать, что ещё через двадцать четыре года, когда Давид позвонил мне и сказал о том, что с отцом случился сердечный приступ, я горько плакала на могиле так, что почти сходила с ума. Плакала от того, что всё закончилось так резко, быстро и непредвиденно. Плакала от того, что дети не находили себе места и внуки растерянно задавали один и тот же вопрос: “а где дедуля?"

Я не ненавидела его. Я относилась к нему как к близкому человеку. А потеря близких — это всегда страшно.

Но это случилось всё намного позже.

А сейчас, когда июнь перевалил за половину, я пыталась найти в себе силы для того, чтобы не скатиться в боль и одиночество. Пыталась и каждый раз не находя, плакала по ночам. Мне кажется, я была настолько обессилена, что Агнесса, понимая это, лишний раз боялась что-либо спросить либо предложить. Но я была уверена, что рано или поздно приду в норму, проснусь одним утром, и всё встанет на свои места так, как должно было быть.

А пока, когда июнь перевалил за середину, я оформляла новую оранжерею в центре города. В пафосном месте, которое славилось не только большой проходимостью, но ещё и дорогими парковками. Салон был небольшим, но безумно уютным. Таким, что по стенам висели орхидеи, а на полу в больших кадках стояли стрелиции Николая. В небольшом закутке, где был мой рабочий кабинет я пересаживала длинную сансевиерию, которой уже и горшок был мал, и цвет она из-за этого периодически стала терять. Пересаживала и ворчала сама себе под нос о том, что все растения как дети. Только что спокойной ночи, уходя с оранжереи, я им не желала.

Но когда за спиной раздалось тихое покашливание, я вздрогнула и, обнимая кадку, резко развернулась.

Костя стоял в дверях, опершись о косяк. Белая широкая рубашка с расстёгнутым воротом оттеняла цвет его загара. Стоял, смотрел, как будто бы пытаясь вспомнить.

А потом, тихо и грустно улыбнувшись, шепнул.

— Привет, маленькая моя.

эпилог

— Со мной уедешь. — Шепнул Костя и, отодвинув мне волосы, поцеловал в шею так, что у меня мурашки побежали снова по спине.