Одиннадцать домов - Оукс Колин - Страница 11

Все три семейства, мимо которых мы проходим, окидывают меня любопытными взглядами; наверняка будут шептаться про Гали. В углу Лиам и Лукас Кэботы – двоюродные братья Майлза – надираются коктейлями «Московский мул». Майлза нигде не видно, и я позволяю сердцу разочарованно сжаться.

Главная комната в доме выглядит просто невероятно: повсюду расставлены вазы с полевыми цветами и большие плоские тарелки, щедро наполненные едой – сыром и фруктами. Крупные кисти черного винограда заманчиво поблескивают на серебряных блюдах. Зеркала завешены черной газовой тканью; везде, где только можно, мерцают огоньки свечей. Несколько взрослых с бокалами в руках покачиваются в такт тихой, печальной музыке фортепиано. Члены всех одиннадцати домов – я ведь тоже здесь – собираются возле кухни, смеются чуть громче обычного, поднимая бокалы с вином.

Мне от этого хочется умереть.

– Нора! Иди потанцуй с отцом! – кричит в нашу сторону Оливер Гиллис, ее шумный и веселый папа.

Он болтает с Лорел Де Рош, надевшей старый зеленый балахон и закрывшей лицо черной сеточкой. Нора подлетает к отцу, и они немного смущенно начинают двигаться под музыку. Сначала это выглядит очень мило, но затем мистер Гиллис случайно наступает дочери на ногу. На них нападает смех, а мое сердце мучительно ноет от тоски по собственному отцу.

– Мейбл, присоединишься к нам? – спрашивает мистер Гиллис, но у меня сжимается горло и нет сил ответить.

Я машу им рукой и бегу прятаться на кухне. Да только на кухне не спрячешься. Там вовсю распоряжается Энджи Никерсон, глава семейства и лучшая мамина подруга.

– Мейбл, привет! Не ожидала увидеть тебя сегодня.

Ей потрясающе идет темно-синее платье викторианского фасона, подчеркивающее роскошный оттенок смуглой кожи. Вне всякого сомнения, мать Эдмунда – самая красивая женщина на нашем острове. Я уверена, что она без особых сложностей нашла себе мужчину вне острова (того самого Джона, играющего сейчас на фортепиано), который с готовностью все бросил, переехал на Уэймут, женился на ней и остался здесь навсегда.

Но это не мешает Энджи быть реально очень хорошей.

– Как мама? Мне так жаль, что она не пришла. Она всегда любила подобные вечеринки!

Сочувствие в ее голосе приводит меня в тихую ярость. «Ты же знаешь, что она пьяна», – думаю я, но, вместо того чтобы произнести это вслух, беру кусочек сыра бри.

– Она в порядке. Они с Гали и Джеффом смотрят кино.

Миссис Никерсон, качая головой, наполняет водой серебряный кувшин.

– Ну, это тоже здорово. Совсем не плохо провести вечер дома. Твои одноклассники на цокольном этаже, но скоро примчатся сюда за едой. И попробуй не пусти… ты же их знаешь.

Еще бы мне их не знать; это единственные ребята, которые мне знакомы с рождения.

Энджи, подойдя к лестнице, кричит:

– Мальчики! Еда!

Это выглядит очень забавно, поскольку она одета как настоящая герцогиня.

Никерсоны – единственная чернокожая семья на Уэймуте, и, насколько я поняла со слов Эдмунда, им не всегда было просто. Сотни лет в Новой Шотландии и в разных уголках нашего острова царил расизм – такой же старый и больно ранящий, как осколки костей наших предков. Мы живем в одном из наиболее белых регионов в мире, поэтому, когда Аделаида Никерсон вышла замуж за черного мужчину из Америки – Тео, – был большой скандал. И все же семья процветала. Не обошлось без оскорблений, но они выстояли. Это были темные времена в истории нашего острова, позорная страница в наших канонических книгах.

Можно подумать, нам не нужен был каждый дом, каждая семья.

Можно подумать, бывает что-то важнее Шторма.

Тогда Уэймут еще не знал, как же нам повезло, что у нас есть Никерсоны. Их дом более, чем любой другой, привносит в местное общество свежесть и новизну. Мы все здесь – представители старинных родов, связанные долгом, и потому бываем иногда холодными и бесчувственными, как море, бьющееся о берега нашего острова. Никерсоны очень дружелюбны – все двенадцать человек, – а Энджи к тому же инженер, каких у нас в городе еще не бывало. Благодаря ей мы в большей безопасности, и, не считая Кэботов с их вырабатывающей энергию техникой, я бы сказала, что Никерсоны – самая популярная семья в городе. Две из причин этой популярности – их младшие сыновья Слоун и Эдмунд; они уже с грохотом мчатся по лестнице в поисках еды. Они всегда ищут еду.

– Мейбл, и ты пришла? – Эдмунд даже не пытается скрыть изумление. – Нора, наверное, с ума сошла от радости. Ты ведь побудешь немного, а не так, как в прошлый раз?

Я краснею, стараясь не думать о дюжине подобных мероприятий, с которых уходила раньше только потому, что меня слишком настойчиво расспрашивали о Гали. Честно говоря, я никогда не знаю, сумею ли влиться в компанию, но сегодня все время вспоминаю, как утром пожала руку Майлзу. Как от этого рукопожатия по телу разлилось тепло, как мне стало хорошо рядом с ним. Мысленно отмахиваюсь от этой глупой мысли. Я же не героиня любовного романа из тех, что читает мама. Боже, но выгляжу прямо как одна из таких героинь.

– Конечно, – весело смеюсь я. – Но, надеюсь, меня не отправят домой в черном мешке.

Эдмунд озадаченно хлопает глазами, и я объясняю:

– Ну это же… готическая вечеринка. Убийство. Особняк. В общем, не важно.

Не отводя взгляда, Эдмунд украдкой опускает в карман пиджака бутылку вина и подмигивает, и у меня совсем чуть-чуть екает сердце. Эдмунд и Слоун Никерсоны вполне подходят под определение «золотые мальчики». Оба высокие и дружелюбные, у обоих – сияющая темная кожа их матери, глубокие янтарные глаза и умные белозубые улыбки; никакой смазливостью тут и не пахнет. Эдмунд – главный смысл Нориной жизни – на год старше брата, спортивный: хорошо бегает, играет в бейсбол (на Уэймуте нет официальных спортивных команд, это понятно, но есть небольшая группа, которая играет летом). Эдмунд энергичен до невозможности, но в спокойной беседе может быть очень милым.

Самый младший, Слоун, привлекает меня своей сдержанностью. Он – второй мой реальный друг на острове, хотя в последнее время мы общаемся меньше, чем раньше. Слоун начитаннее старшего брата, одевается более стильно. Не будь ему суждено остаться на Уэймуте, Слоун чувствовал бы себя своим в Нью-Йорке или Ванкувере. Каждое предложение он заканчивает каким-нибудь остроумным замечанием.

Нора влюблена в Эдмунда без памяти с двенадцати лет. Сейчас, глядя на него, я отчасти понимаю ее одержимость. На парне плотно обтягивающие твидовые брюки и черный жилет поверх белой рубашки. Он всегда хорошо одевается.

Эдмунд незаметно делает шаг к лестнице.

– Поставь вино на место в холодильник, мальчик, – тут же говорит миссис Никерсон, даже не повернув головы в его сторону.

Он сверкает в сторону матери улыбкой на миллион долларов и пожимает плечами.

– А ты знаешь, что в начале двадцатого века дети пробовали вино с восьми лет?

Миссис Никерсон склоняет голову набок.

– То, что ты умеешь гуглить информацию, Эдмунд, еще не означает, что можно менять правила, установленные в нашем доме. – Она оборачивается ко мне. – Я же тебе говорила, Мейбл. Ох уж эти мальчишки…

Эдмунд ставит бутылку на место.

– Ну ладно, я пошел.

Энджи машет на него кухонным ножом.

– Налей себе воды и проследи, чтобы ребята у камина тоже пили воду. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь утонул в Нежном море. А то натворите разного, а мне потом разгребать за вами.

Эдмунд, наклонившись, чмокает мать в щеку. Интересно, каково чувствовать себя частью такой жизнерадостной семьи?

Приятно? Бесит? Понемножку и того, и другого?

Краем глаза Эдмунд замечает, что я стою, уставившись на них.

Не. Будь. Странной.

– Мейбл, захватишь сырную тарелку, ладно?

Я иду за ним к лестнице.

– Извини, мама иногда слишком много выступает.

– Ничего. Она у вас очень хорошая.

– Ага, в общем норм. Я знаю, что она переживает за тебя и за твою маму.

Не знаю, что на это ответить, поэтому молча спускаюсь по ступенькам следом за Эдмундом. На перилах вертикально установлены железные прутья, уходящие в потолок. Двери перед верхней и нижней ступеньками можно захлопнуть, и тогда лестница превратится в клетку. Хитроумная ловушка, которую не заметишь с ходу.