Одиннадцать домов - Оукс Колин - Страница 16

Когда мы проходим под аркой, Майлз осторожно трогает свисающую записку и бормочет: «Конечно». Едва мы ступаем на территорию старейшей достопримечательности острова, со стороны Нежного моря налетает ветерок.

– Ну вот… Это Покой часовых. Кладбище возникло в 1792 году, когда здесь были установлены самые обычные камни, отмечающие первые захоронения. Сейчас тут покоятся священные останки одиннадцати семей острова Уэймут, у каждой семьи – свой участок. Кэботы – твоя семья – похоронены вон в тех эффектных мавзолеях. – Я указываю на несколько мраморных кубов, словно вырастающих из земли.

– Им подходит, – невозмутимо вставляет Майлз.

– Де Роши предпочитают устанавливать на могилах обелиски, а Поупы любят ангелов.

– А твоя семья? – спрашивает Майлз, и я отвожу взгляд от нашего участка кладбища.

– Беври нравятся пологие надгробные камни, украшенные мраморными веточками чертополоха.

– Как-то страшновато все это, – бормочет Майлз.

Не могу не согласиться с ним. В Покое часовых горит всего два фонаря, и слабо освещенные могилы смахивают на подобие кошмарной Нарнии. Я оглядываюсь на своего спутника – он быстро и прерывисто дышит, напряженно вздернув плечи. Я понимаю его, но не разделяю его чувства. Мне всегда было спокойно на кладбище. В детстве нам – Норе, Гали и мне – очень нравилось тусоваться здесь, подальше от родителей, играть в прятки. Это была наша любимая игра. Я иду дальше, стараясь не обращать внимания на то, как сжимается сердце, и маню Майлза за собой. Вскидываю руки, и мое черное кружевное платье трепещет на ветру.

– Но здесь по-своему чудесно, ведь правда?

Майлз качает головой:

– Не назвал бы чудесным место, где ты принесешь меня в жертву перед тем, как тебя провозгласят королевой острова.

Я прыскаю со смеху, к радости Майлза.

– Кровавые жертвоприношения у нас только по понедельникам. По пятницам мы просто ходим на кладбище. Но должна сказать, будь я королевой Уэймута, то изменила бы здесь кое-что, ну или хотя бы перестала постоянно проводить фортификацию.

– Я слышал разговоры об этой… фортификации, но так и не понял, о чем речь.

Он следует за мной между разнообразными склепами, пока я не нахожу простую скамью из белого мрамора, украшенную по бокам изображением лисиц. Самое подходящее место, чтобы начать разговор. Я смахиваю пыль со скамьи и жестом предлагаю Майлзу сесть. Он садится, слегка откидывается назад и кладет руку на голову лисы, точно темный властелин какого-нибудь поместья. Украдкой поглядывая на него, я пытаюсь понять, почему мне кажется, что мы всю жизнь знакомы.

Под нами мягко плещется о камни Нежное море, а у противоположного берега вопит море Ужаса. Я набираю в грудь побольше воздуха, поскольку мне сейчас предстоит нарушить сразу несколько основных правил Уэймута. Но, если Майлз здесь остается, он имеет право знать. Я верна своей семье и своему острову, но в моем сердце скопилось слишком много тайн. Может быть, необязательно таиться и от Майлза? Да я и не уверена, что смогу устоять под его печальным взглядом.

– Ты должен пообещать, что сначала выслушаешь меня до конца. После этого можешь задавать любые вопросы, и я постараюсь ответить, как могу. Но, узнав всё, ты будешь связан с островом обещанием хранить тайну.

– Извини, что? – с ужасом переспрашивает Майлз.

Но я тем не менее продолжаю:

– Например, ты не сможешь рассказать кому-либо за пределами острова о том, что узнаешь от меня сейчас. Не сможешь написать об этом в чате или заехать пообедать в кафе в Глейс-Бей и разболтать официантке.

– Не могу или не должен?

Я на мгновение задумываюсь.

– И то, и другое. Насколько я слышала, покинув остров насовсем, а потом попытавшись заговорить о нем, ты вдруг поймешь, что забыл почти все, что тебе было известно. Но мы отвлеклись. – Я нервно провожу рукой по шраму возле уха. – Очень прошу никому не сообщать о том, что я тебе это рассказала, хорошо? Ты должен был все услышать от своего дяди, а не от меня. Я его опередила.

– Почему?

– Потому что я не очень-то люблю твоего дядю, – честно отвечаю я. – И хорошо знаю, каково это – держаться, когда все вокруг рушится. – Это звучит так беззащитно, что я спешу переменить тему. – Майлз, что ты знаешь про историю Новой Шотландии?

– Почти ничего, – хмыкает он. – Как и все в этом мире.

Я улыбаюсь. В общем, так оно и есть.

– Что ж, тогда для начала скажу, что Новая Шотландия – очень древняя земля, гораздо древнее обеих Америк. Это обитель старинного колдовства и духовных догм. – Я жестом показываю на море. – Наш остров – край земли. Согласно легендам, создав Американский континент, боги Новой Шотландии потратили последние силы на то, чтобы построить врата между нашим и соседним миром. Остров Уэймут и есть те самые врата.

– Врата, говоришь. Ну да. Логично. – Майлз скептически смотрит на меня. – Но, может, все-таки перенесемся от начала времен сразу в наши дни?

– Нет. Очень важно понять, где ты находишься, прежде чем обсуждать, для чего. – Вообще-то меня не оставляет странное чувство, что Майлз оказался здесь для меня. – Долгое время остров пустовал. Коренные народы – индейцы микмак – знали про ворота, но поступали мудро и не селились на острове, оставляя его дикой природе. И все же в 1790 году на Уэймуте появились люди. Они прибыли тремя совершенно отдельными группами и были призваны с разных берегов. Именно эти три группы и называют Триумвиратом.

– Я слышал, как дядя говорил о нем, – кривится Майлз.

– Ну да, ведь он глава Триумвирата. Это красивое слово означает «трое». Короче, первыми к берегам острова Уэймут приплыли нованты – таинственное, обладающее сверхчувственным восприятием племя с юга Шотландии. Отчаянные мужчины и женщины, которых вело через яростный океан стремление найти свое предназначение. Сохранились записи новантов, в которых они утверждали, что услышали «зов Уэймута, исходящий от соли морской». Эти люди знали, что их судьба – здесь, но не сразу поняли почему. – Я гордо улыбаюсь. – Мои предки, люди соли. Мы происходим от новантов, хотя сейчас это уже не имеет особого значения. С тех давних пор родословные всех членов Триумвирата перемешались. И это к лучшему, поскольку исключает клановость.

Майлз снова корчит физиономию.

– Вы все тут перемешались? И типа постепенно… вырождаетесь?

– Нет, – смеюсь я. – Как правило, хотя бы один представитель каждого поколения каждой семьи находит себе пару за пределами Уэймута. Поэтому братья и сестры не… не вступают в брак. Мы же не члены королевской династии. Но вернемся к уроку истории. Одновременно с новантами сюда приплыла группа монахов и монахинь. Их призвали из монастыря Пресвятой Богородицы в Канаде. Эти смиренные мужчины и женщины полностью посвятили себя религии. Они уверяли, что их позвали в дорогу свитки, на которые они переписывали Священное Писание. Это люди бумаги. После долгого путешествия, отнявшего множество жизней, эти святые люди оказались в гуще событий во время Великого изгнания акадийцев.

– Кажется, я проходил это по истории в школе в Сиэтле; звучит знакомо, но я слушал не очень внимательно.

Почему-то мне кажется, что Майлз относится к тем отвратительным ученикам, которые никогда не слушают учителя, но все равно получают отличные оценки.

– Британцы, – продолжаю я, – эти вечные герои, насильно депортировали акадийцев с территорий, которые сейчас принадлежат Канаде. Кого-то переселяли в североамериканские колонии, кого-то заключали в тюрьмы. Некоторым удалось бежать, и среди них была маленькая группа тех, кого направило сюда…

– Железо их цепей! – перебивает меня Майлз. – На нашей входной двери висит табличка, на которой написано: «По велению цепей они явились; по велению долга они остались».

Я довольно улыбаюсь. Может, будет не так уж сложно ему все объяснить.

– Точно. Кэботы – потомки людей железа. В общем, во время Великого изгнания в 1790 году три разные группы людей загадочным образом высадились на остров Уэймут в пределах одного месяца. – Я загибаю пальцы: – Нованты из Европы, акадийцы из Новой Шотландии и несколько монахов и монашек из монастыря Пресвятой Богородицы. Соль, железо, бумага.