Одиннадцать домов - Оукс Колин - Страница 2

– Знаю, это против правил, да? Но это правда!

Я качаю головой. Нет. Не может быть никакого новенького, потому что на острове Уэймут запрещено все новое. Навсегда. Конечно, иногда до нас добредает какой-нибудь помешанный на тайнах американский турист и, не доверяя собственному инстинкту самосохранения, переходит по мосту Леты, но это совсем другое. К тому же стоит туристу перейти мост, как его охватывает необъяснимый ужас и он, позабыв обо всем на свете, мчится сломя голову обратно в Глейс-Бей. Внутреннее состояние не позволяет ему остаться. За все годы жизни на Уэймуте в городе ни разу не появлялись новые жители, уж совершенно точно – не новенький парень нашего возраста. Мой мозг никак не может принять информацию, и в голове кувыркаются бессвязные мысли. Есть в этом что-то странное, и в сердце зарождается тревога. В моем неверии появляется брешь.

– Но… кто он? А Триумвирату об этом известно?

– Да какая разница! – выдает Нора, вскинув бровь. – Я уверена, что Триумвират в курсе, но главное – то, что он здесь, и, кстати, он довольно симпатичный. Не мой типаж, но, может быть, твой?

Нора во всем ищет романтику, любую, и ее можно понять. У нас на острове ужасно скучно… до тех пор, пока не перестает быть скучно.

– Мой типаж? – хмурюсь я. – Это какой же, а, Нора?

Она начинает загибать пальцы.

– Во-первых, он хмурый. Во-вторых, ехидный и колючий, а в‐третьих, что самое главное, – он не местный.

Под этим подразумевается «Он ничего не знает про вашу странную семью». Я заливаюсь краской стыда, но Нора этого не замечает.

– Его зовут Майлз, это все, что мне известно. Эрик уже бесится, конечно.

Я закатываю глаза.

– Естественно. Никто не смеет находиться в центре внимания, кроме его величества Эрика Поупа. Он бесился весь год.

Спешу переменить тему и стараюсь ничем не выдать, что Нора с одного раза четко определила мой типаж. Делаю равнодушное лицо, чтобы сбить ее со следа.

Нора хватает меня за руку.

– Я же вижу, что ты притворяешься, будто тебе все равно. Прекрати, Мейбл Беври. Может, у нас тут станет малость поживее, а ведь это то, что тебе надо, разве нет?

– Нора, успокойся. Я в порядке.

Она бросает на меня разочарованный взгляд – ей так не хватает сильных чувств, а от кислятины Мейбл их разве добьешься? Я постоянно борюсь с собой, пытаясь контролировать ум и сердце, Нора же мчится по жизни как гроза – такие нередко налетают на наш остров. Я завидую этой ее способности, но быть такой же не хочу.

По-моему, чувствительность – это боль; ну пусть Нора ее и получает, если хочет.

И все же, конечно, у меня есть вопросы.

– Почему ему позволили остаться? Где он живет? Как он вообще попал на остров? – выпаливаю я без остановки, нервно потирая пальцами маленький шрам возле уха, оставшийся на память о последнем Шторме.

Нора перехватывает мою руку.

– Ты трогаешь его, когда волнуешься, подружка.

Она отводит от моего лица каштановые кудряшки, и я хлопаю ее по руке. В ответ Нора хлопает по руке меня, и пару мгновений мы бодро шлепаем друг по другу ладонями, совсем как в детстве.

– Пошли скорее, вот-вот будет звонок. Если опоздаешь, у мистера Маклауда случится приступ бешенства. – Нора мчится вперед, не оглядываясь. – Ты еще не видела, какие у новенького волосы и сумка.

– И что особенного в его сумке? – Я взваливаю на спину собственный рюкзак с таким вздохом, словно это рыцарские доспехи.

– Сейчас увидишь, – улыбается она.

– Хорошо, но я все равно не побегу вниз сломя голову, как ненормальная фанатка. Ты уже скомпрометировала себя, когда поскакала мне навстречу. Мальчики – даже новенькие – того не стоят. Сначала он разбивает тебе сердце, а потом сидишь и смотришь, как он играет в видеоигры.

Нора бросает на меня сумрачный взгляд, в котором читается: «Не смей так говорить про Эдмунда», – но я делаю вид, что не заметила.

Под нашими ботинками похрустывают первые семена вереска. Сейчас на острове Уэймут конец мая, а всего месяц назад трава была еще покрыта инеем. Но майские ветры принесли лето; я чувствую его на языке. У здешнего лета вкус дыма костра, солоноватых раковых хвостов и ежевики, украденной в саду Де Рошей. Летом на Уэймуте возникает чувство, которое, наверное, во внешнем мире есть всегда, – чувство, что повсюду перед тобой открывается множество возможностей.

На фоне рябого от облаков неба четко вырисовывается колокольня на школьной крыше. Над тяжелым медным колоколом гордо высится эмблема острова Уэймут: гребень в форме ворот, перекрытых, точно решеткой, одиннадцатью копьями, и каждое символизирует одну из семей острова.

Предполагается, что колокольня – наша реликвия, память о Шторме 1846 года, «столп нашей общины», но, честно говоря, мне она всегда казалась довольно мрачной, да еще и смахивающей на фаллический символ, хотя Триумвират вряд ли был бы в восторге от моего мнения.

Нора распахивает двойную дверь и первой врывается в школу; я прячусь у нее за спиной. Мистер Маклауд, наш летописец и единственный учитель еще с тех пор, как я пошла в первый класс, стоит неподалеку от входа, уткнувшись носом в книжку, как Икабод Крейн. Когда мы вбегаем, он даже не поднимает головы. Никогда не поднимает.[1]

Перед ним ровными рядами, как усталые солдаты, стоят двадцать деревянных парт. Внезапно я вижу нашу школу глазами этого новенького; наверное, все тут кажется ему ужасно странным. Старое колониальное здание, колокольня, гудение дорогого компьютера мистера Маклауда. Новенький ведь не знает, что истертые деревянные доски у нас под ногами были уложены руками моих предков и что развешенные в классе аппликации, изображающие одиннадцать гербов, – честь и гордость наших домов. Я смотрю на них, щурясь. Самый роскошный герб – поделка братьев Никерсонов. По центру аппликации вьется серая река; один ее берег покрыт кусками золота, другой – пеплом. Я уверена, что мать Эдмунда и Слоуна специально заказала сусальное золото, чтобы получилось как можно натуральнее. Кроме того, я почти уверена, что Энджи Никерсон мастерила этот герб сама.

Корделия Поуп, она же – сестра Эрика Поупа, которую я не люблю больше всех в классе, очень хорошо рисует, я вынуждена это признать. На ее гербе грубо порезанные полоски черного сланца образуют сложную геометрическую фигуру, которая изображает волну-убийцу. Абра Де Рош сделала часы, сложенные из частей человеческого тела; на гербе Вэна Граймса изображен ров, сделанный из скрученной бумаги и соли, – рядом с их домом действительно есть ров.

Самый последний герб в этом ряду, пристроившийся у задней двери, – мой. Это корявый набросок моего дома на черном фоне, а вокруг дома летают два призрака. Они нарисованы мелом и оттого слегка смазались. На гербе будто крупными буквами написано: «Вообще не старалась». Мистер Маклауд был очень недоволен и поставил мне тройку с минусом, за что пришлось расплатиться выходными дома с Джеффом. Как по мне, тройка с минусом – не так уж плохо, особенно если учесть, что я сооружала герб с утра пораньше из того, что нашлось в старых запасах рисовальных принадлежностей, которые валялись в комнате Гали.

Нора уносится вперед, а я ставлю рюкзак возле стола и автоматически провожу руками по фразе, вырезанной с его внутренней стороны: «Здесь была Айла». Фраза напоминает мне о том, что когда-то, давным-давно, моя мама тоже сидела в этом классе. Каждый раз, когда мне становится скучно на уроке – что случается довольно часто, – я обвожу надпись пальцами. Мне нравится представлять маму, полную задора, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой конский хвост.

Такой она была до Шторма.

Я слышу вокруг шепот, отдающийся эхом в передней части класса. Девочки – и, кажется, некоторые мальчики – не в силах скрыть волнение по поводу нового ученика. Нора подлетает к ним и тут же вступает в разговор; никто и ничто не помешает ей участвовать в общем оживлении, и она не упустит ни минуты этого удовольствия.