Кондитерская на Хай-стрит. Жизнь с чистого листа - Линн Ханна - Страница 6

– Это я, Мод. Я, Холли Берри.

И старая женщина, широко раскрыв от изумления глаза, радостно воскликнула:

– Не может быть! Холли! Я не сразу тебя узнала. Вот уж поистине чудесный сюрприз! – И лицо Мод осветила улыбка, благодаря которой она словно сбросила несколько лет. – Что, скажи на милость, ты тут делаешь? Как у тебя дела? Как же я рада снова с тобой повидаться. Ну, просто очень рада!

Но эта молодая улыбка на устах старой женщины лишь сделала Холли еще больнее, и ей стало трудно говорить. Вновь подступили к глазам жгучие слезы, в горле словно застрял плотный комок, и в итоге, не выдержав потока обрушившихся на нее мыслей и чувств, Холли Берри разрыдалась.

Наверное, с минуту она стояла перед Мод, закрыв руками лицо, и сквозь пальцы просачивались крупные капли слез. Затем ей все же удалось взять себя в руки, и она, подняв глаза, увидела, что Мод смотрит на нее с выражением глубочайшей озабоченности и сочувствия, прямо-таки написанных на ее морщинистом лице.

– Ну, в таком случае, – решительно начала Мод, одергивая полы жакета, и попыталась гордо, как прежде, выпрямить спину, – нам обеим, по-моему, в самый раз немного выпить. Ты как к этому относишься?

Паб «Семь гончих» находился не слишком близко и к магазину, и к домику Мод и сильно отличался от заведений в центре города, что обычно обслуживали туристов. В тех и меню было куда более изысканным, и освещение в зависимости от настроения гостей было то интимно-приглушенным, то ярким и праздничным (по случаю, скажем, чьего-то дня рождения). Зато в кафе на центральной улице не было завсегдатаев – в основном из-за чрезмерно завышенных цен. А паб «Семь гончих» являл собой воплощение деревенского кабачка, предназначенного исключительно для местных жителей. Стулья там были старые, декор допотопный, и отчего-то даже через столько лет после принятия закона о запрете курения в воздухе отчетливо чувствовался застарелый запах трубочного табака и сигарного дыма, особенно если слишком ерзаешь на мягких сиденьях; однако напитки в этом пабе всегда подавались идеально холодными, а прием был неизменно теплым.

Холли и Мод устроились за столиком в углу. Холли молчала, задумчиво крутя в руках бокал с вином, а Мод, сделав глоток содовой с лаймом, сказала:

– М-да, ты рассказала довольно-таки неприятную историю. Жаль, что у вас так получилось. Мне действительно очень жаль, Холли. Какой ужасный тип! Я даже рада, что мне так и не удалось с ним познакомиться.

Холли открыла было рот, собираясь сказать, что Мод совершенно точно не раз встречалась с Дэном, и в последний раз это было на похоронах, но вместо этого заговорила совсем не о том.

– Я не могу простить себе собственной глупости – как это я так долго умудрялась ничего не замечать? Ведь ясно же, что он решил начать меня обманывать не сегодня утром. У меня так много знакомых, которые поженились совсем недавно. И до свадьбы близкие отношения у них длились всего год, максимум два. А то и меньше. Но я продолжала считать, что веду себя в высшей степени разумно. Понимаете? Я была уверена, что мы все делаем правильно. Мы не собирались тратить кучу денег на пышную свадьбу. Буквально все продумали заранее. Все наше будущее. Наше будущее, ха! Самодовольная дура – вот кем я была. Чертова самодовольная дура! – Холли понимала, что ей следовало бы остановиться, переключиться на что-то другое, но слишком уж она была на себя сердита. – У меня сейчас такое ощущение, словно все, что, как мне казалось, я знаю о жизни, было ошибочным. Да и есть ли в моей жизни какой-то смысл? Похоже, что нет. Слишком о многом мне приходится сожалеть.

И эти сожаления терзали ее, не давая покоя. Столько лет она вела совершенно безопасную разумную жизнь. Считала себя здравомыслящей и была уверена, что обрела в Дэне идеального партнера, ибо этот человек даже сладкий пирожок или булочку не стал бы на вокзале покупать, предварительно не соотнеся это со своим бюджетом.

– Знаете, я ведь почти два года новых туфель себе не покупала!

– А это еще почему? – удивилась Мод.

– Потому что я все время только и делала, что старательно копила деньги. Мне хотелось, чтобы первый взнос за наш собственный будущий дом был как можно больше. В этом доме мы собирались растить наших детей, и я мечтала, чтобы им в жизни всегда всего хватало. Чтобы мы жили, ни о чем больше не беспокоясь. Ни о чем не беспокоясь! А что это, собственно, значит? Нет, ей-богу, как я ухитрилась стать такой дурой? Ведь именно себя-то я и упустила!

– Не стоит так уж себя проклинать. Ты просто была влюблена. И в целом я не вижу ничего плохого в том, чтобы всегда проявлять здравомыслие.

– Вот как? Вы действительно так считаете? Но тогда почему все в моей жизни пошло наперекосяк? Да и раньше – если я, по-вашему, все делала правильно – почему мы не стали счастливее? Хотя вроде бы счастья в нашей жизни должно было все прибавляться и прибавляться?

Холли очень хотелось бы знать ответ на этот вопрос. И, погруженная в свои мысли, она взяла свой бокал и одним глотком допила оставшееся вино. Она определенно никогда не относила себя к числу тех, кто верит в одного-единственного. Многие ее подруги все еще пребывали в поиске некоего мистера Правильность или даже мистера Он-все-сделает-сам, но она уже понимала, что любовь – это отнюдь не соответствие придуманным тобой нормам и правилам. Для Холли любовь в первую очередь означала, что каждый вечер рядом с ней был человек, с которым она могла обо всем поговорить, который без дополнительных просьб вымыл бы посуду после того, как они съедят приготовленный ею обед. Но в последние годы Дэн этим требованиям удовлетворять перестал.

– Ага, теперь я его вспомнила! – вдруг сказала Мод и даже ладонью по столу прихлопнула. – Ты его как-то в наш коттедж привозила, верно? Слабый подбородок – вот что тогда о нем сказала Агнес, а она людей видела насквозь.

– А что, слабый подбородок – это мерило характера?

– Для Агнес – да.

Холли печально усмехнулась. Ею овладевало еще более мрачное настроение. Похоже, и Мод было невесело, ибо, как подозревала Холли, при упоминании об Агнес тысяча воспоминаний всколыхнулись в ее душе.

– Мне все еще трудно поверить, что Агнес больше нет, – сказала Холли, решив нарушить молчание, пока оно не слишком затянулось. – Наверное, это потому, что я давно сюда не приезжала.

– Четыре года. Точнее, четыре года, два месяца и девять дней. А мне, честно говоря, иногда кажется, будто она ушла только вчера. Или наоборот – будто я, потерявшись во времени, вот уже несколько десятилетий живу без нее. И без нее, похоже, ничего у меня здесь толком не получается. Я больше не могу работать как следует.

А Холли все никак не находила слов, которые были так ей нужны. И отнюдь не была уверена, что ей вообще удастся нужные слова отыскать. И все же она попыталась.

– Мне ужасно жаль, Мод. Я так вам сочувствую, но даже представить себе не могу, каково вам пришлось.

Мод кивнула. Но глаза ее остались сухи. Никакой пелены слез – только чистая, ничем не замутненная горькая печаль.

– И знаешь, горе ничуть не ослабевает, – сказала она. – Говорят, что со временем утихает любая боль и человеку становится легче. Но у меня не так. Иногда мне кажется, будто я слышу ее голос. Да нет, она довольно часто со мной разговаривает. Например, в магазине я иной раз отчетливо слышу, как она окликает меня сверху. И могу поклясться, что это действительно она. А иногда дома я даже начинаю с ней разговаривать, позабыв на мгновение, что ее больше нет. И со временем легче не становится. А к боли просто привыкаешь, и все.

– Мне так жаль… – снова сказала Холли, чувствуя, как беспомощно и бессмысленно звучат эти слова. – Мне, конечно, надо было раньше к вам приехать.

Мод лишь покачала головой и попыталась улыбнуться.

– Глупости, девочка. Мир все еще вертится, и ты живешь собственной жизнью. Хотя, знаешь, получилось довольно забавно – то, что ты оказалась здесь именно сегодня. – И Мод жестом попросила официантку принести им еще вина.