Все недостающие части (ЛП) - Коулс Кэтрин - Страница 22

Кровь зашумела в ушах. Пульс грохотал в горле, будто выдвигая обвинение. Я даже не пытался это подавить.

Она не позволила этому ожесточить себя.

Слова Трея снова и снова крутились в голове, потому что я слышал, что стоит за ними. Я позволил тому, что случилось с Эмми, сделать меня жестким и горьким. Я позволил этому закалить меня. И из-за этого я ранил людей. Не только Ридли — Трея и Эмми тоже.

Я медленно выдохнул, воздух зашипел между зубами.

— И давно ты хотел это сказать?

Трей фыркнул, почти рассмеявшись.

— Лет пять, наверное.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— В следующий раз не тяни так долго.

— Ты был не в себе…

— Неважно. Мне нужен лучший, черт возьми, друг, который скажет мне прямо, когда я несу чушь, — я встал, отодвинув табурет.

— Принято. В следующий раз разнесу тебя в клочья.

— Отлично. Мой напиток отдай Барни.

— Ты куда? — окликнул Трей, когда я направился к выходу.

— Как думаешь?

Трей усмехнулся.

— Надеюсь, она врежет тебе коленом по яйцам.

Я бы это заслужил. И даже не попытался бы увернуться. Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул свежий воздух. Даже в центре города в нем держался запах сосен. Я всегда любил это в Шейди-Коув.

Солнце еще цеплялось за гребни гор, когда я направился к своему внедорожнику. Пискнула сигнализация, я сел за руль и завел двигатель. До кемпинга Ридли было недалеко, но в голове снова и снова прокручивались все жестокие слова, которые я ей сказал.

Черт, я был последним ублюдком.

Я понятия не имел, как это исправить, но, черт возьми, собирался попытаться. Внедорожник легко брал повороты горной дороги. Теперь из пяти кемпингов были заняты три. Один — с приличным автодомом, второй — с той же палаткой и теперь еще Subaru, видавшей лучшие дни, и, наконец, этот нелепый бирюзовый фургон.

Теперь я смотрел на него иначе. Наклейки на бампере — отметки жизни без сестры. Яркие цвета — поиск света в мире, который порой бывает чернее ночи.

Я припарковался, заглушил двигатель и вышел. И тут я услышал пение. Ноты ударили прямо в грудь. Дело было не в том, что у нее идеальный голос — в этом и была часть очарования. Эти несовершенства не мешали Ридли петь в полную силу.

Мелодию я не знал, но это не ослабляло впечатление. Ее голос был томным, дымным. С хрипотцой, от которой каждое нервное окончание в моем теле вставало по стойке смирно.

Я ничего не мог с этим поделать. Он тянул, как зов сирены, заставляя меня обойти фургон в поисках источника. Будь я в море, я бы без колебаний разбил корабль о скалы, лишь бы добраться до него.

Но я так увлекся пением Ридли, что не сразу уловил звук воды. Похожий на дождь. Только он шел не с неба.

Когда я оказался с другой стороны фургона, мне понадобилась секунда, чтобы понять, что я вижу. К борту была прикреплена какая-то конструкция. Она держала занавеску с радужным узором и душевую лейку. Налетел ветер, и занавеска разошлась всего на несколько сантиметров.

Но этих сантиметров хватило, чтобы выжечь картинку в моей памяти навсегда. Изгиб талии Ридли, переходящий в бедро. Гладкая золотистая кожа, которую мне отчаянно хотелось провести языком. Она чуть повернулась, и я увидел намек на нижний изгиб груди.

Один-единственный мерцающий взгляд и я пропал. Все во мне откликнулось. Мне хотелось только одного — дернуть занавеску и шагнуть к ней. Проблема была одна.

Ридли меня ненавидела. И вполне заслуженно.

Мне было чертовски хреново.

16

Ридли

Я наклонила голову под струи воды, смывая биоразлагаемый кондиционер. Пробежка помогла выжечь самую злую часть ярости, но отголоски все еще цеплялись. Я надеялась, что душ и любимая песня Fleetwood Mac вытянут из меня остатки, но пока — никакого эффекта.

Сквозь шум воды и тихие переливы моего голоса донесся звук. Кто-то прочистил горло.

Я застыла. Вот же черт.

В этом звуке, в его низком тембре, было что-то такое, что сразу выдавало владельца. И он был почти последним человеком, которого я хотела сейчас видеть.

Я быстро перекрыла воду, схватила полотенце и обернула его вокруг тела. Отдернула радужную занавеску и встретилась взглядом сварливого шерифа.

— Опять пришли мне угрожать?

Щеки Кольта слегка порозовели. Он сжал ладонью шею сзади и отвел глаза.

— Нет. Я, э-э… хотел поговорить.

За все наши немногочисленные стычки шериф ни разу не выглядел неуверенным. Нахальным и хамоватым — да. Но сомневающимся? Никогда.

— Ну так говорите, — сказала я, крепче вцепившись в полотенце.

Взгляд Кольта вернулся ко мне. Он скользнул по лицу, спустился по шее и задержался там, где пальцы сжимали махровую ткань. Его темно-карие глаза потемнели, но не от злости. В них тлело что-то жаркое.

Черт. Черт. Черт.

Соски напряглись, упираясь в жесткую ткань. Мое тело — идиот. Этот мужчина вел себя как эпический придурок. Грубый. Жестокий. Вечно злой хам. Мои соски не должны на него реагировать. Это было предательством высшей пробы.

Взгляд Кольта опустился ниже, по моим голым ногам. Я с трудом удержалась, чтобы не сжать бедра. И их туда же.

Теперь прочистить горло пришлось мне.

— Дайте мне секунду переодеться, раз у вас такие проблемы с наготой.

Кольт поперхнулся смешком, когда я прошла мимо. Я распахнула дверь фургона и тут же захлопнула ее за собой — меня встретили возмущенные мяуканья Тейтер. Будто у нее было собственное, весьма определенное мнение о Колтере Бруксе.

— Поверь, я знаю, — сказала я, натягивая джоггеры и спортивный топ. Потом передумала и надела поверх футболку. Моим соскам нельзя было доверять рядом с этим мужчиной.

Выжав волосы полотенцем, я собрала их в небрежный пучок. Тейтер снова оглушительно мяукнула, и я строго на нее посмотрела.

— Не обязательно на меня орать. Можно просто вежливо попросить.

Словно прекрасно меня поняв, Тейтер издала более мягкий звук. Я подняла ее и прижала к груди. Потянулась к ручке двери фургона, но замерла.

— Сейчас или никогда, да?

Втянув воздух, я сдвинула дверь. Кольт стоял ко мне спиной, глядя на воду внизу. Руки были засунуты в карманы, широкие плечи — как на ладони.

Я была слабым местом к широким плечам. Они делали меня безвольной. Но прежде чем мои соски снова решили бы поучаствовать, я заметила кое-что еще. Что-то не такое, как раньше, когда я невольно изучала их взглядом. Раньше в них всегда чувствовалось напряжение — мышцы словно были натянуты, будто Кольт в любой момент готовился отбить удар.

Теперь же плечи чуть поникли. Будто сила в них была надломлена. Это не вязалось с ним. Все в этом казалось неправильным.

Когда я подошла ближе, Кольт обернулся, оглядывая меня. Его взгляд снова скользнул по мне и задержался в нескольких местах: на пучке, на футболке, на кошке у меня на руках.

— Что с его лапой? — спросил он.

— С ее лапой, — поправила я. — Она травмировалась при рождении, пришлось ампутировать. Хозяин не захотел платить за операцию и возиться с трехлапой кошкой.

Рот Кольта недовольно дернулся.

— Люди — худшее, что есть.

— Иногда, — согласилась я, почесывая Тейтер за ухом. — Но иногда они и лучшие.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Волонтеры в приюте о ней хорошо заботились. А потом организация по спасению животных взяла ее к себе и оплатила операцию.

— А ты. Ты дала ей дом, — тихо сказал Кольт.

Господи, я-то думала, что его хрипловатый голос заставляет мое тело вести себя глупо. Но мягкость в его голосе действовала куда сильнее. Я сглотнула, словно это могло заглушить притяжение, гудящее под кожей.

Глупо. Глупо. Глупо.

Он протянул руку и почесал Тейтер под подбородком.

— Неплохо ты приземлилась, да? Ну, почти. На трех лапах.

Тейтер немного помурлыкала, а потом вцепилась Кольту в руку зубами.

— Черт. Ай. — Он дернул рукой и сердито уставился на мою кошку.