Поцелуй осени - Покровская Ольга Владимировна - Страница 26

Вскоре она привыкла к новому ритму, привыкла вскакивать ни свет ни заря и нестись в Останкино, привыкла лететь по Москве в любую погоду, отыскивая живописные кадры, провоцировать незнакомых людей на откровенные разговоры, сочувственно кивая и в то же время лихорадочно стараясь запомнить все, до мельчайших подробностей, чтобы изложить потом в сенсационном репортаже. Такая жизнь, свободная и независимая, нравилась ей очень.

Телефон зазвонил неожиданно. Лика случайно оказалась дома среди дня. Съемку в последний момент отменили, и она отпросилась на пару часов домой, чтобы вечером вернуться и отправиться вместе с Сашей делать репортаж о приезде в Москву какого-то видного западного политика. Она ввалилась в квартиру, вымокшая под обрушившейся на город майской грозой, замерзшая, едва справилась дрожащими пальцами с пуговицами куртки и сразу же направилась в ванную, влезла под горячий душ. Нинка, кряхтя, пошла к своему врачу-шарлатану, исключительно для того, чтобы потом весь вечер поносить его, болвана, самыми изысканными словами. И, когда в коридоре задребезжал телефон, Лике пришлось выскакивать из ванной голышом, шипя и отплевываясь от мыльной пены. — Алло! — со злостью бросила она в трубку.

— Комиссар на проводе? — отозвался аппарат знакомым низким насмешливым голосом.

И Лика неожиданно почувствовала, как пробежал по голой мокрой спине озноб, задрожали колени, сбилось дыхание. Она до боли сжала пальцами край тумбочки, выговорила осипшим голосом:

— С вами говорит Генеральный штаб…

— Когда вернулась? — спросил Андрей.

— Да уж несколько месяцев, — отозвалась она. — А ты… Ты в Москве?

— Вчера прилетел. И, как видишь, сразу же на ковер к Нине Федоровне, звезде моих очей. Ты не знала, что меня влекут к ней самые глубокие и нежные чувства?

— Метишь мне в дедушки? — хмыкнула Лика.

Ее раздражало, что после стольких лет они почему-то ведут этот никчемный, бессмысленный разговор, упражняются в дешевом остроумии. Ведь это человек, который столько значил для нее. Она так ждала этой встречи, теперь же почему-то подхватила его идиотскую манеру никогда не говорить серьезно.

— Может, увидимся? — коротко спросил вдруг он, словно прочитав ее мысли.

— Да! Да, конечно. У меня как раз есть несколько свободных часов. Или… или ты прямо сейчас занят?

— Как раз прямо сейчас я свободен. Давай через час на старом месте, у ворот твоего бывшего института.

— Давай, — отозвалась она, чувствуя, как бешено колотится в груди.

— Лика, — позвал вдруг он каким-то напряженным голосом.

— Что?

Сердце сжалось и подскочило, забившись в горле.

— Я буду держать в руке журнал «Огонек», чтобы ты меня узнала, — с комической серьезностью заявил он.

— Да пошел ты, — рассмеялась Лика, стараясь подавить всколыхнувшуюся в груди досаду.

Она увидела его еще издали, взглядом выхватила из торопливой московской толпы высокую фигуру. Невольно залюбовалась широкими плечами, спокойной уверенной силой, сквозившей в каждом его движении. Даже издалека чувствовалось во всем его облике что-то монолитное, вечное, единственный оплот душевного равновесия в этом слетевшем с катушек мире. Как она торопилась на эту встречу, как носилась по квартире, скользя мокрыми ногами по старому вытертому линолеуму. Как подпрыгивала у зеркала, неумело стараясь уложить спускавшиеся до плеч темные волосы в модную пышную копну. Придирчиво изучала скудный гардероб, пытаясь найти в нем что-то более женственное, чем неизменные голубые джинсы и белые спортивные кроссовки. Водила по лицу кисточкой, подсмеиваясь над собой: «Наташа Ростова перед первым балом!» Выдумывала удачные фразы для начала разговора.

Как он встретит ее? Обнимет, прижмет к себе, скажет, что скучал? Ведь они не виделись больше трех лет, должен же он чувствовать хоть что-то. Лика вдруг поймала себя на мысли, что где-то это уже было, когда-то она уже испытывала нечто подобное, вихрем кружась по комнате, собираясь на самую важную встречу. Но где, когда и для кого предназначались все эти сборы, вспомнить не могла, точно всю ее память плотным панцирем окутал серый туман… Борясь с ощущение «дежавю», Лика размечталась, как ощутит тепло и силу, исходящие от рук Андрея, как уткнется головой в грудь, вдохнет запах его крепкого, здорового тела. Голова у нее начинала кружиться, и она старалась отрешиться от дурацких мыслей, настроиться на то, что ничего выдающегося не произойдет — встреча старых друзей, и только.

И вот теперь она идет к нему, медленно, осторожно, потому что боится не удержаться и подвернуть ногу в этих дурацких лакированных туфлях на тончайшей шпильке. И пышная блузка из тонкого шелка все время сползает с плеча, и узкая юбка не дает шагу ступить. И чувствует она себя ужасно глупо, словно нарядившаяся на первую дискотеку малолетняя школьница, и все же ждет почему-то, что увидит в его глазах удивление, восхищение и, может быть, чем черт не шутит, любовь?

Андрей увидел ее, узнал, она поняла это по его на мгновение дрогнувшему лицу, чуть потемневшим глазам. Он не двинулся с места, ждал, пока она приблизится сама. И Лика продолжала идти вперед, еще больше смущаясь под его взглядом. Она остановилась напротив, помолчала, не зная, что сказать.

Он почти не изменился, лишь волосы стали короче, а лицо сделалось чуть жестче, взрослее. Сколько ему сейчас? Двадцать девять? Тридцать? Глаза, синие и глубокие, как июньское небо, смотрят на нее как-то странно, словно выжидают, что она скажет, как поведет себя. Но откуда же ей знать, как себя вести, если он молчит? Броситься на шею, зареветь, рассказать, как пусто и одиноко было ей без него, как снился он ей душными кабульскими ночами? Что порой, просыпаясь ночью от звука дальнего взрыва, она мечтала оказаться сейчас в его объятиях и вместе встретить загорающийся над жарким восточным городом багряный рассвет? Проявить такую чудовищную слабость? А что, если он рассмеется, скажет что-нибудь саркастически сочувственное. Скажет, к примеру, что все забывается и время лечит или еще какую-нибудь несусветную чушь в этом роде… Что тогда?

Он наконец нарушил молчание, произнес чуть насмешливо, смерив ее взглядом:

— Ты что это такая нарядная? Я думал, с автоматом наперевес придешь…

Ну вот и все, вопрос подписан и закрыт. Ничему тебя жизнь не учит, романтическая идиотка! Вечно в голове гнездятся какие-то нелепые иллюзии.

Лика сморгнула, изобразила на лице надменную усмешечку:

— А я думала, ты на «Мерседесе» приедешь. Говорят, ты бизнесмен теперь… Что, не накопил деньжат еще?

— Я его в подворотне оставил, чтоб тебе не было завидно.

— Ценю твою заботу. Но мне, знаешь ли, БТР больше по вкусу.

Глаза его погасли, сделались холодными и насмешливыми. Лицо, передернувшееся было при ее появлении, разгладилось. Лика на секунду отвернулась, провела ладонью по лбу, приказывая себе успокоиться. Она ведь не какая-то романтическая барышня, за которой приятно ухаживать, она — свой в доску парень, приятель, друган. И нечего претендовать на роль, которую ей никогда не суждено сыграть. Кончено! Забыли!

Они пошли вниз, в сторону улицы Горького, как раньше, рядом, но не касаясь друг друга. Андрей рассказывал о том, какая напряженная в стране ситуация с лекарствами, как он хочет открыть свою фирму, которая занималась бы поставками новейших препаратов из-за рубежа в российские больницы. Лика слушала с интересом, кивала, задавала вопросы, говорила что-то о себе. И в каждом слове, в каждой проведенной вместе минуте чувствовала фальшь. Все шло неправильно, не так. И это ясно было, и когда шли рядом по улице, и когда сидели в кафе, смеялись, чокались бокалами с вином, и когда Андрей, прощаясь, сажал ее в такси, так и не сделав в ее сторону ни одного мужского жеста и даже не поцеловав на прощание. Но почему-то не было никакой возможности все переиграть, переиначить, разорвать эту окутавшую их атмосферу отчужденности. Все сложилось так, как сложилось, и ничего с этим поделать Лика не могла.