Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. - Страница 27

Через три минуты дети уже в кухне. Малколм заставляет обоих стоять, как в зале суда, потому что сейчас они для своего отца обвиняемые.

— Грейс, Соломон, это вы заперли Карензу в подвале?

Оба мотают головой, оба молчат. Я внимательно смотрю на Соломона, пытаюсь оценить как профессионал. Милый, даже очень, но явно лжет. Интересно, видит ли это Малколм. Должен же он знать собственных детей.

— Спрашиваю еще раз, Соломон. Отвечай. Это ты запер Карензу в подвале?

Солли что-то бормочет — похоже, ему стыдно. Глаза опущены.

— Нет, папа. Нет. Ну пап…

— Тогда кто? Твоя сестра? Каренза думает, что ее могла запереть твоя сестра. Грейс! Отвечай.

Грейс бросает взгляд на меня, потом на отца.

— А почему я должна отвечать?

— Потому что я твой отец! — рявкает Малколм. — Я задал тебе вопрос, так отвечай.

Грейс надувает губы, передергивает плечами:

— Ну да. Я заперла.

Малколм тяжко вздыхает:

— Отлично. — Смотрит на меня с виноватым выражением, потом снова поворачивается к своей заблудшей дочери: — Ну хорошо, Грейс. Почему ты это сделала?

Грейс снова бросает на меня взгляд, прежде чем ответить.

— Потому что это смешно. Умная дама в страшном подвале, уу-у. Я знала, что она хочет заглянуть в подвал, вот и открыла дверь, чтобы раззадорить ее. Дверь я захлопнула, когда она…

— Но зачем? — перебивает отец. — Зачем тебе такой ужасный розыгрыш?

— Затем, что она довела Соломона до слез! — внезапно выкрикивает Грейс. — Из-за мамы.

Малколм молчит. Все молчат. Мне не по себе, я и правда довела Соломона до слез, а Грейс, с ее злорадной холодной мстительностью, вызывает у меня восхищение. Не могу избавиться от мысли: неужели эта девочка настолько умна, неужели способна про считывать настолько вперед? А может, она имеет отношение и к смерти матери? Предположим, она, пусть и подсознательно, подозревает, что она Малколму не дочь. Могла бы она возненавидеть мать за то, что та предала отца, и за обман, который длится всю ее жизнь? В качестве мотива — возможно, но доказательств тому нет.

— Хватит, Грейс, — говорит наконец Малколм. — Я спрашиваю серьезно и жду серьезного ответа.

Грейс протестующе взмахивает рукой:

— Я не шучу. Я ее заперла. Вот поэтому. Поймала в мышеловку, как мышь на сыр. Потому что она довела Солли до слез.

Малколм смотрит на дочь тяжелым, озадаченным взглядом и заключает:

— Ну хорошо, я с тобой потом разберусь. Будьте добры, отправляйтесь оба к себе. Но сначала, Грейс, извинись перед Карензой.

Грейс с холодной улыбкой смотрит на меня:

— Извините, Каренза.

— Ничего. — Хотя на самом деле мне хочется сказать: “Молодец, сообразительная девочка”.

Малколм взмахом руки отпускает детей. Соломон уносится со скоростью футбольного вингера или спасающегося бегством. Грейс удаляется с достоинством. С торжествующей улыбкой, адресованной мне напоследок.

Когда дети уходят, Малколм смотрит на меня, явно собираясь что-то сказать, но я опережаю его:

— Малколм, почему вы всегда запираете дверь в подвал?

— Потому что там опасно, ступеньки скользкие. Вы теперь и сами знаете.

— И все?

— Нет, конечно. Мы его почти не используем. Мои мать с отцом его никогда не использовали. Там слишком сыро. Они всегда запирали дверь.

— Но ключ от него имеется?

— Ну да, обычно он висит на пробковой доске справа от кухонной двери. Вон там, видите?

Я вытягиваю шею — да, в холле, прямо у кухонной двери, есть пробковая доска.

— Грейс его запросто может достать, если залезет на стул, — замечаю я. — Наверное, так она и сделала.

— Может, конечно. А Солли до сих пор до ключа не дотянется.

Объяснение принимается. Я смертельно устала, и все, чего мне хочется, — это уехать домой.

— Послушайте, мистер Тьяк, я сейчас уеду, но хочу сказать это еще раз.

Малколм садится, ждет.

— Соломону можно помочь. Не буду скрывать — все серьезно. Он явно страдает галлюцинациями.

— Что вы можете сделать?

— Ну, для начала могу поговорить с друзьями, которые разбираются в парапсихологии больше моего. Могу изготовиться к бою сама. Иными словами, я способна помочь, и я помогу, но это займет не одну неделю.

Он выдыхает, словно сдаваясь. Мрачно усмехается.

— Это длится уже несколько месяцев. Если вы сумеете решить проблему к следующей весне, я буду по уши благодарен.

Я встаю, встает и он. Говорит:

— Я искренне сожалею — насчет Грейс. С ней такое случается, она, как и мать, может черт знает что выкинуть.

— Ничего страшного. Меня ее инициатива в каком-то смысле даже восхищает.

Малколм вяло улыбается и провожает меня к выходу. Открывая дверь, позволяя мне ускользнуть из Балду, он произносит:

— Летучие мыши, м-м?..

20

Меню в “Устричной” обширное. Начертанное от руки на большом листе плотной бумаги, оно расписывает местные мидии, дорсетских крабов и выловленного на удочку морского окуня — может быть, того самого, что выудил брат Джаго Мойла два дня назад во время рыбалки в Ковереке. Я по опыту знаю, что все это очень вкусно, ела бы тут хоть каждый день. Сегодня эти роскошества доступны мне благодаря деньгам Малколма Тьяка.

Эта мысль вызывает у меня неясную вину — я питаюсь от страданий этой семьи, — но потом вспоминаю, что поесть вообще-то надо, к тому же я замечаю в витрине устриц и читаю:

Просто и эффектно. Я точно закажу устриц, с хлебом на опаре, с хрустящей корочкой. Лимон и табаско. И, может, жареную картошку с майонезом. А может, и большую тарелку биска[56] из омаров. А на диету сяду с завтрашнего дня.

— Прости за опоздание! — Прия Хардуик выглядит слегка уставшей, она вешает стеганую куртку на спинку своего стула. — На дороге у-у-ужас что творится. В итоге ехала на такси. — Обводит ресторан взглядом: — Вторник, время обеденное, а народу уже прилично.

— Здесь действительно вкусно кормят. С удовольствием посоветую рыбный суп.

Прия расцветает, хотя у нее всегда выражение счастья на лице. Я уже давно восхищаюсь ею на расстоянии: умна и профессиональна, всегда со вкусом и к месту одета. Вот как сегодня: темная водолазка, отличные джинсы.

— Вы готовы сделать заказ?

Официант появился когда надо — не поторопился и не заставил ждать. Мы делаем заказ, возникает лишь одна заминка, мы не можем решить, заказать бутылку испанского вина или не стоит. В итоге приходим к соглашению, радующему обеих: мы сумеем управиться с бутылкой “Альбариньо”.

Нам приносят вино, за ним следуют устрицы, картофель, суп, салат, и мы наконец возвращаемся к разговору. Я спрашиваю, как дела у Прии дома, в ее симпатичном пенринском коттедже, я там была пару раз, познакомилась с ее суматошным мужем Феликсом и буйными детьми, Лео и Тилли. Шумными, но забавными. Может, даже слишком забавными, потому что у них в гостях я была вскоре после смерти Минни. В то время простой, искренний смех молодой семьи причинял мне ощутимую боль. Я избегала семей — особенно счастливых, с детьми — много, много месяцев. Но сейчас мне уже легче.

— Значит, у Феликса все хорошо. А как дети?

— Отлично. Ну почти. Лео хочет на Рождество ударную установку.

Мы закатываем глаза. Сходимся на том, что это будет сущий кошмар.

Прия усмехается:

— Феликс говорит, мы можем достичь компромисса и купить ему леопарда.

Я смеюсь, вспоминая Прию на том дне рождения. Вспоминая неразумную болтливость Дайны, скучную напыщенность Ноэля Осуэлла и всеобщий жадный интерес к Тьякам. Корнуолл изголодался по сплетням!

— Ну что же. — Прия точно рассчитала время. — Расскажи про Тьяков. Ты говорила, что тебе есть о чем рассказать и есть о чем спросить.