Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. - Страница 47

Я смотрю, как Малколм на скорую руку готовит пасту. Великолепные спагетти вонголе с миленькими маленькими моллюсками, зеленый салат с безупречной заправкой. Плюс изумительное вино. Холодное белое португальское, “из Алентежано, с побережья, Кошта Висентина”.

Мы едим и пьем в относительном молчании.

Малколм устало зевает и говорит:

— Мне бы надо как-то получше развлекать гостей. Простите за все.

Я помню, как здорово он умеет развлекать гостей, помню, как он пытался проникнуть ко мне в спальню, уверенный, что я — Натали.

— Все нормально. Я знаю, вам сейчас очень нелегко, да еще в ресторане трубы замерзли.

Малколм бросает на меня взгляд и прибавляет:

— А еще хочу извиниться за своего пьяного брата. Он вас достаточно повеселил?

— На свой манер.

— Как по-вашему, дело двигается?

— Да. Случай сложный, но дело понемногу двигается.

Малколм вскидывает руку.

— Хорошо. Продолжайте, продолжайте, пожалуйста. Ну ладно, я спать — в девять. Как старичок. Спасибо. — Он смотрит мне в глаза. — Спасибо, что остались. Что помогаете нам. Правда. Знаете, когда вы приехали в первый раз, я был настроен против. Ну и глупо. Примите мои извинения.

С этими словами он покидает кухню, а я снова остаюсь в одиночестве болтаться на эмоциональных качелях. Может, Малколм невиновен и наша с Кайлом, одна на двоих, интуиция нас не обманула? Малколм любит своих детей. И с виду он вовсе не убийца. Просто выглядит бесконечно уставшим и печальным, а еще его пугают призраки, воспоминания. Но если виновен не он, то кто тогда виновен? Кто-то же убил Натали Тьяк, ее смерть не была несчастным случаем, я в этом уверена. А теперь проявились еще и брат с сестрой.

Я наливаю себе большой стакан воды и иду в спальню. Да уж, зубную щетку можно уже оставить здесь. И одежду. Я практически переехала в Балду.

Достаю сумку; перекладываю белье в ящик, зубную щетку и пасту отношу в красивую ванную. Я теперь гость, который задержался. Или даже дальняя, но привечаемая родственница.

На Пенуит тяжело падает ночь. Тучи. Ни луны, ни звезд, ни неба. Все окружено ничем; за окнами пустота. Только тихий голосок — и маленькая девочка стучится в дверь. Боязливый голосок:

— Каренза?

Я вскидываюсь с полусна, выбираюсь из постели. Хватаю халат, открываю дверь. Ну хоть не Малколм.

За дверью Грейс. Босая, в пижаме со знаками зодиака, совсем одна в холодной гулкой темноте древнего Балду. С целлофановым пакетом в руках.

Я опускаюсь на колени, чтобы быть с девочкой лицом к лицу. Похоже, Грейс Тьяк плакала. Иногда эта девочка производит впечатление бесчувственной, но сейчас эмоций хоть отбавляй. В покрасневших глазах горе. От сострадания меня пробирает дрожь. Потерять мать в таком возрасте?

— Грейс, милая, что случилось?

Грейс не сдерживает слез. Смущенно стирает их бледной ладошкой.

— Я знаю, что вы хотите нам помочь…

— Само собой. Поэтому я и здесь.

— Каренза, — шепчет Грейс (не хочет, чтобы ее услышали?), — вы правда думаете, что сможете все исправить?

— Конечно, смогу. — Какой у меня уверенный голос! Вот бы мне и в самом деле столько уверенности.

Грейс кивает, слезы высыхают.

— Тогда ладно. Тогда вам, наверное, можно это увидеть. Вдруг пригодится. — Девочка глотает слезы. — В последние дни, перед… перед тем как это случилось, я застала маму — она смотрела в него. У себя в спальне. Гляделась часами, как на что-то из того мира. Не отрывалась!

— О чем ты, Грейс? О чем?

— Однажды вечером мама напилась, как дядя Майлз, увидела меня у двери и давай повторять: “Точно. Он знает, я уверена. Знает. Никто не узнает. Никто не должен знать, кем был отец. Никто и никогда”. — Грейс всхлипывает в последний раз, болезненно-резко. — Что это значит, Каренза? Как оно могло рассказать ей про папу? А потом она говорила и другое, но… но… Просто сделайте так, чтобы стало лучше. Пожалуйста.

Руки девочки, держащие пакет, остаются в тени. Она вдруг швыряет пакет мне, разворачивается и стремглав убегает в удаляющуюся многовековую тьму. Чернота проглатывает ее, Грейс словно и не было.

Я возвращаюсь в свет своей спальни. Смотрю на пакет. В нем что-то тяжелое, очертания ни с чем не спутаешь. Я точно знаю, что там. И вынимаю эту вещь из пакета.

Серебряное зеркало с длинной ручкой зловеще поблескивает.

35

Просыпаюсь я задолго до рассвета. Время к середине зимы — угольная яма года. Включив ночник, тянусь через стол за зеркалом. Хочется позвонить приятелю-аукционисту и выпросить ответ. Наверное, он уже вернулся из отпуска. Но на часах всего двадцать минут седьмого, звонить рановато. Поэтому я отправляю ему сообщение, надеясь, что его телефон звякнет не слишком громко.

Сосредоточиваюсь на подсказках, которые у меня уже есть.

Натали была одержима зеркалом. В последние дни оно стало для нее особенно важным. Следовательно, зеркало сообщило ей о чем-то, что-то ей открыло. Но тайника, куда можно положить полезную записку, в нем нет. Я проверяла.

В голове такой хаос, что я уже не усну. Дома меня ждут работа, клиенты, надо заботиться о питомцах, коте и хамелеоне. Как бы я ни была зациклена на происходящем в Балду, жизнь продолжается, и дел у меня прорва.

Умывшись и одевшись, я собираю сумку — и на мгновение замираю, как охваченный чувством вины вор, а потом думаю: да ну его к черту. Сую зеркальце в сумку и торопливо спускаюсь по скрипучим старым деревянным ступенькам в темноту. Странно — еще не рассвело, а на кухне уже горит свет. Там кто-то есть.

Малколм. Одетый. Зевает. В ужасе смотрит на меня.

На кухне ледяной холод, в окнах темно, в едва сереющих сумерках я вижу темных птиц на заборе; они снова наблюдают за нами.

— Зачем ты вернулась? — спрашивает Малколм.

— Что?

— Зачем? Почему сейчас? Я не виноват. Я ни в чем не виноват.

В первую секунду я не знаю, что думать. Но потом смотрю ему в глаза — и все понимаю. Малколму снова кажется, что он обращается к покойной жене. Ему это мерещится — прямо здесь, прямо сейчас. И я, стоя в чужой промозглой кухне, вспоминаю совет Прии — не отрицай их иллюзий. Не спорь, не перебивай. Значит, надо действовать так, будто я Натали. Может быть, я смогу что-нибудь выведать.

— Мне пришлось вернуться.

Он не отрываясь смотрит на меня, он хмурится, он в недоумении. Или с ним творится что-то еще. Словно он в полусне или под наркотиками. Язык у него заплетается.

— Нет, ты не… Это сделал он. Не я. Я-Не я. Но я так разозлился на него. Чего ты ждала?

— Ничего.

— Как ты поступила со мной! Неудивительно, что я разозлился. Убил бы тебя. Убил бы. Прямо сейчас.

Малколм начинает приподниматься. Я внезапно осознаю, что это кухня, здесь очень много ножей. Мне известно, что такое наваждение, сходное с лунатизмом, может таить серьезную опасность. Бывает, что лунатики во сне душат любимых людей. Убийцы-лунатики. Бывает. Кайл как-то вел такой процесс.

— Хорошо, Малколм, я уйду.

— Уходи. Уходи уходи уходи. Или я. Я.

— Прощай, Малколм.

Я поворачиваюсь к двери, но уже поздно. Малколм как будто очнулся, но при этом зол. Лицо быстро багровеет. Тяжело дыша, он встает со стула и не отрываясь глядит на меня. А потом делает шаг ко мне, быстро, агрессивно, я съеживаюсь в ожидании удара — ножом, молотком, еще чем-нибудь — и думаю: “Какая же я дура, какая дура, видения — это опасно, смертельно опасно”.

Сейчас меня убьют — так же, как он убил свою жену…

Малколм молча протискивается мимо меня в коридор, направляется к лестнице. Он убегает.

Я долго стою в тишине. Глубоко дышу, успокаиваюсь.

Прочь отсюда.

Почти бегу к входной двери, вылетаю на декабрьский воздух, напоенный влагой близкого дождя. На меня таращатся пустые окна хозяйственных построек. При виде этих глаз-бойниц на каменных стенах мне вспоминается, какими словами Майлз описывал видения. Провалы зловещей темноты. Со скрежетом трогаю машину с места. Не жалею коробку передач, шестерни взвизгивают. Фонтаны грязи из-под колес. Испуганно колотится сердце — напряжение, страх, ужас все еще сильны.