Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. - Страница 57

— Простите, Эд, найдется у вас минутка?

— Для вас? Нет.

Я молча смотрю на него. Он смеется:

— Господи, да я пошутил. Что такое, Каренза?

Оставив и кассу, и флирт, Эд обходит вокруг барной стойки.

— Я хочу узнать больше про Майлза Тьяка. Вы сказали, что знакомы с ним. Сказали, что он легко возбудимый человек.

Эд больше не улыбается. Скорбно качает головой:

— Несчастные дети. Девочка такая печальная. Как она там, малышка Грейс?

— Не очень.

— Ох ты.

— Поэтому я и прошу вас помочь мне, помочь этим детям. Почему вы считаете Майлза легко возбудимым человеком?

Эд вздыхает, молитвенно вскидывает руки, словно может спасти всех нас, словно на пальце у него не перстень-печатка, а талисман. Или же в попытке защититься от моих вопросов.

— Не хочется лезть не в свое дело.

— А как же дети?

Эд встречается со мной глазами и наконец кивает:

— Ну ладно. Ладно. Только прошу вас — держите язык…

— Даже не сомневайтесь.

— Вам не случалось замечать, что Майлз ведет себя так, будто в чем-то виноват?

— Пожалуй.

— А еще, что он не хочет оставаться в этом доме? Вам не кажется, что это довольно странно?

— Он говорит, что не хочет оставаться в Балду из-за призраков.

Эд криво усмехается.

— Не исключено, что его преследуют призраки его же поступков. Посмотрите на дело с этой точки зрения.

Нас прерывает молодой женский голос:

— Эд! Принесешь закуски?

Эд виновато взмахивает руками. Я благодарю его и, застегнув молнию на куртке, направляюсь к стеклянной двери.

Когда я выхожу на дорогу, у меня тренькает телефон. Сообщение. От папы, словно он подслушал мой разговор с владельцем “Моёвки” о Тьяках.

Знаешь, кто мне не понравился в этой семье? Мать. Жестокая и злобная. Если с Тьяками что-то не так, может, стоит присмотреться именно к ней.

Я чуть не ору от разочарования. Что же это за адова загадка. Боже мой! Совсем как корнуолльская погода: тучи разнесло, небо ясное, я вижу горизонт, вижу, чем все кончится, вижу, что решение существует, а в следующую минуту тучи снова тут как тут, противный дождь, все заволакивает туманом, пути по-прежнему не видно.

Меня, как какого-нибудь Тьяка, преследуют призраки. Потому что я и есть Тьяк.

42

Моя машина набита скромными подарками. Вот и последний поворот, слякотная Балду-лейн, там уже стоят несколько машин. Ржавые, дорогие, блестящие, старые — они припаркованы у хозяйственных построек. Кажется, собралось большое общество — родня, соседи. Молли, Майлз, Малколм… Когда я поворачиваю ключ в замке Балду-хауса, в голове с болезненной навязчивостью звучит детский голосок.

Мама. Помоги.

Может, это был мой собственный голос — голос шестилетки, испугавшейся старого дома? Интересно, можно ли объяснить появление призраков воспоминаниями, похороненными в подсознании? Хотелось бы верить. Но как подобные воспоминания объясняют другие явления, с которыми я столкнулась в Балду? Никак.

Отбрасываю эти мысли и вступаю в печальный, благоуханный, мрачный холл.

Откуда-то доносится шум.

Я тут же принимаюсь успокаивать себя: все нормально, обычные домашние звуки, голоса. На кухне пьют, там собрались взрослые — Майлз, Молли, какие-то незнакомые люди, которых мне представляют как кузенов и кузин. Судя по одежде, кузены и кузины не бедствуют. Еще здесь Триша и соседи.

На кухне по-рождественски чудесно пахнет глинт вейном. На тарелках блины, копченый лосось, пирожки со сладкой начинкой. Соломон и Грейс то появляются, то исчезают — носятся между взрослыми. Почти нормальная сценка Рождественского сочельника в богатой корнуолльской семье, которой не од на сотня лет. Ни привидений в подвале, ни самоубийц в колодце. Ни мертвых матерей на берегу. Матерей, которых мог убить кто-то из собравшихся на кухне людей.

Меня приветствуют в меру дружелюбно, а Майлз даже подходит и берет меня за руку:

— Вы как раз вовремя. Мы надумали возродить семейную традицию. Рождественские гимны в Сент-Леване.

— В церкви?

Майлз отводит меня в сторонку:

— Да, церковь на берегу. Там довольно милые службы. Натали эту церковь любила — свечи, романтика, все такое… В прошлом году мы пропустили. Натали похоронена там.

Я смотрю на него, стараясь не выдать, что он в списке подозреваемых.

— Майлз!

Майлз оборачивается. Молли постукивает по дорогим наручным часам. Майлз с улыбкой кивает мне — он вообще всегда улыбается.

— Пора выдвигаться, служба через двадцать минут, туда надо ехать…

В дыхании Майлза корица и гвоздика, глинтвейный дух. Щедро сдобренный коньячной нотой.

— Тогда давайте поедем в моей машине, — предлагаю я.

Майлз по-прежнему улыбается.

— Вы образец здравомыслия. Ладно, буду показывать дорогу.

Вся компания вываливается из дома. Молли ведет детей, мы рассаживаемся по машинам. Кортеж катится по узкой дороге, провожаемый взглядами мокрых коров. И я неожиданно начинаю проникаться чувством семьи, каким бы устаревшим, каким бы провинциальным оно ни казалось в наши дни. Нет, оно и сейчас что-то значит, что-то важное.

Тьяки из Балду направляются в церковь.

Майлз, как и обещал, указывает мне путь по узким, поросшим колючками дорогам: налево, налево не надо, налево, не сюда, не заденьте тот высокий камень, это, наверное, колдун превратился в гранит. Наконец мы въезжаем на тесный дворик перед открыточной старинной корнуолльской церковью. Она зажата в тиски зеленой долины, видавшая виды колокольня смотрит вниз, в зелено-серое мятежное море, вечно бьющееся о скалы.

— Я и забыла, какая она красивая. Я вообще-то не особая любительница церквей, совершенно не склонна к религии или… странным верованиям.

— Хе, — усмехается Майлз. — Но она премилая, согласен. И такая старая, что ее перестроили в двенадцатом веке. А на берегу есть святой источник седьмого века. И часовня периода Темных веков. Камни клал самолично святой Леван. — Еще один смешок. — Наверное, до сих пор тут бродит с мастерком в руке. Может, Натали в могиле слышно, как он работает, она же недалеко.

Я морщусь, он замечает это и морщится в ответ.

— Вы уж простите, здесь все такое историческое. И колодцы тоже. Вся вода, которая в них затекает. — Он поднимает глаза в рождественское небо, измятое тяжелыми тучами, почти черное. — Особенно зимой. Ну ладно, идемте.

Майлз вводит меня в церковь, я чувствую себя невестой, которую вот-вот обвенчают с убийцей. В голове звучат намеки Эда Хартли насчет Майлза. Однако они быстро смолкают — я ахаю и замираю. Изысканный интерьер церкви под стать удивительной красоте окрестностей, теперь понятно, почему Натали любила ее.

Романтичная, со сводчатым потолком, средневековая церковь благоухает молитвами, которые настаивались здесь столетиями, а сегодня она убрана зелеными ветвями во славу младенца Христа, повсюду искристо мерцают свечи. Приглушенные голоса сливаются в рождественских гимнах. Из хора выбивается только Майлз, который категорически настаивает на исполнении “Тихой ночи” в немецком оригинале. Время от времени он старательно присасывается к плоской фляге, как оголодавший младенец к материнской груди.

Stille Nacht, Heilige Nacht[94].

Служба приближается к своему сумрачному рождественскому завершению, свет тускнеет, и теперь обращенные вверх лица молящихся озарены только свечами, по стенам, расписанными изображениями кельтских святых, скользят тени. Я поглядываю в сторону прохода. Соломон и Грейс стоят между Малколмом и Молли, поют “Бледною зимою”, в их голосах ангельская гармония — образец благословенных невинных детей утраченного христианского прошлого, и образ этот совершенно не вяжется с тем, что мне известно.

Снег валил, валил на снег,

Снег на снег