Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. - Страница 7

— Подлиза. Сейчас, только фету доем. — На время замолкает. — Ну ладно. Она красотка. Была красоткой. Согласна? А еще она была очень умной и любознательной, даже слишком. Из местных. Жизненный путь — чисто мыльная опера: мама из Редрута[27], наркоманка, алкоголичка, проблемы с психикой, да и отец, судя по всему, не лучше. Похоже, сбежал, когда Натали родилась. Мать умерла от передоза, Натали подростком угодила в приют. Паскудный детдом в Пензансе. Экзамены она благодаря уму удивительным образом сдала на отлично, но в университет не попала — наверное, из-за долгов. На Малколма она, видимо, смотрела как на систему соцзащиты. Тьяки — это старые деньги. У Малколма два ресторана, один в Сент-Айвзе, другой в Портлоу, на Роузленде, ты, наверное, его знаешь — “Фальшборт”…

— Конечно, знаю. Мы с Бетти бывали там пару раз. После порции сердцевидок ее одолела слабость.

— То есть она хватила водки.

— Может быть. Но у бабушки Спарго вообще сердечная слабость к сердцевидкам. Боюсь подумать, что будет, если она дотянется до рыбы-пенис[28].

Кайл хихикает. Я улыбаюсь, но моя улыбка увядает, я снова чувствую резкую боль. И отгородиться от нее на этот раз не получится, не выйдет врубить очередной грохочущий дэт-метал. От такого четкого воспоминания не отгородиться.

Потому что на миг мы — все трое — снова благословенная молодая семья, мы смеемся на кухне нашего домика в Сент-Мавесе, Минни танцует танго возле холодильника, демонстрирует новые па, а я, мама… нет, не так, я не мама, а Мама, стою у плиты и помешиваю мидии с пряными травами и вином, Папа расслабляется с бутылкой пива в руках после дня в суде, и Минни прекрасна, ей восемь лет, она пребывает в блаженном неведении насчет ужасов этого мира, мы смеемся на кухне — а теперь меня переполняет тьма, она вгрызается в меня, она бушует, и шторм этот столь страшен, что я думаю, не съехать ли на обочину или, может, зарулить прямо в ограждение набережной на Лонг-Рок.

Минни. Минни Шепланд.

Минни.

— Каз, ты как там? Все нормально?

— Да…

Я сбрасываю скорость. Вот и набережная. Впереди, на горе Сент-Майкл, высится романтичный аристократический замок, от остального мира его отделяют бурные волны. Дождь совсем утих, небо сияет синими прорехами. Я останавливаю машину.

— Я… Я… Ладно. Просто… До скорого, Кайл. Увидимся.

Мы разъединяемся, как раз вовремя, чтобы Кайл не услышал, как я задыхаюсь от тоски — тоски, которая, я знаю, изводит и его тоже и которую он отгоняет плотным рабочим графиком. Но какое же оно непроглядное, это пронзительное горе из ниоткуда.

Я привыкла к этим приступам тоски, они всегда очень болезненны, иногда они прорываются через подземный ход моей крепости, но я научилась укрощать их, почти нормировать выдачу. Так что могу позволить себе пролить слезинку-другую по своей умершей дочери. Может быть, с десяток слезинок.

Я открываю дверцу машины, смотрю на Маунтс-бэй. Крепнущий ветер высушивает ежедневный лимит слез на моих щеках — те, что я позволяю себе пролить по Минни.

Боже, боже. Моя дорогая, моя мертвая дочь. Иногда мне видится в волнах ее лицо, она смотрит на меня, улыбается, манит меня: иди сюда, иди ко мне.

Достаю телефон и откидываюсь на спинку сиденья. Эмоции отхлынули, как печальный отлив, и я листаю свои заметки. Надо понять, куда я направляюсь. Балду-хаус, в пяти милях к западу от Пензанса, еще миля по извилистой узкой дороге Лэндс-Энда. Произносится как “Бал-ду”. Я киваю моим корявым записям. Я достаточно хорошо знаю корнуолльский язык и в состоянии разобраться с этимологией. Бал-ду.

Черный рудник.

Ничего удивительного. Весь Пенуит, так же как большая часть Корнуолла — хотя в основном, конечно, это касается Пенуита, — изрыт шахтами, иным две, а то и три тысячи лет. Шахты эти проложены моими корнуолльскими предками, они, может быть, прорыты Бреями и Спарго пять сотен лет назад. Десять сотен.

Вот оно, это место, на карте. Да, на берегу моря, рядом с бухточкой, где упала с обрыва та молодая женщина — непонятно почему, оставив двух детей, которым я должна помочь, за помощь которым мне заплатят, потому что я умею помогать детям.

Захлопываю дверцу, еду по улицам Пензанса, выруливаю на дорогу, и город остается внизу, город уменьшается, дорога сужается, и вскоре я уже молюсь, чтобы никто не выехал навстречу, — дорога слишком узкая. Машина въезжает в крохотные деревушки, тут же выезжает, огибает внезапно вырастающие кельтские каменные обелиски. А вот и Веселые Девы[29]: круг из камней, представляющих девушек, которые, по легенде, окаменели из-за того, что танцевали в священный день. В детстве эта легенда меня ужасно пугала.

Превратились в камень? Остались здесь навсегда?

Я еду среди скрюченных артритом старых деревьев, но все равно чувствую, что слева от меня, прямо за гребнем, яростно надрывается Атлантика.

А вот теперь снова приходится остановиться: я и вправду заблудилась. Здесь, на последнем участке дороги, в медвежьем углу Западного Корнуолла, все так запутано, что карта в телефоне признала себя побежденной. Так далеко на запад я не заезжала уже много лет. Стоит выбраться наружу, как налетает по-рыв морского ветра, меня с выражением крайнего интереса разглядывают чайки, почти неподвижно висящие в стремительных потоках воздуха, теперь уже влажных, обещающих морось.

Вот он.

Балду-хаус! Я вижу его с того места, где вышла из машины, — большое, с множеством пристроек, старинное на вид серо-золотистое строение, одно в небольшой лесистой долине, которая спускается к берегу. Вдали бесится океан.

Вцепившись в руль, я с трудом преодолеваю последние полмили. Грязь толстым слоем налипла на колеса, жующие коровы взирают на меня со смутным негодованием, а дорожка между изгородями вгоняет меня в клаустрофобию. Я чувствую, как темный, сердитый по осени терновник сдирает с моей машины остатки краски.

Ветви-обрубки раздвоенных деревьев свидетельствуют о нешуточных ветрах, но в сумраке леса там и сям идиллически звенят ручейки, сбегающие к морю. Глушь даже по меркам Пенуита, но по-своему очаровательная. Могу понять людей, решивших жить здесь, вдали от всего, зато в центре единственного важного для них мира. Или, может быть, мира, из которого невозможно сбежать.

Хлюпая грязью, делаю последний поворот, оказываюсь прямо перед Балду-хаусом — и в изумлении замираю.

Потому что я уже бывала здесь.

Я точно знаю, что вижу это место не в первый раз.

Как? Как? Не понимаю, но при виде Балду-хауса я испытываю острое чувство узнавания. Но я никогда не бывала здесь раньше, я ничего о нем не помню, у меня не было причин приезжать сюда.

Бессмыслица какая-то. Как будто проснулась — и поняла, что все еще сплю и вижу кошмар. Как будто знаю: что-то приближается. Вот теперь мне точно хочется развернуться и уехать отсюда подальше. Обойдусь без денег, найду других клиентов, все это ужасная ошибка, наверняка ужасная ошибка. Или Отто накосячил, или я неверно истолковала его предсказание. Дома Отто, наверное, полыхает красным: уезжай, не медли, беги.

Но это же смешно! Во мне говорят, взывая к глупостям, поколения Спарго, странные старые истории, какие рассказывают в приморских кабаках, в подвалах, где пьянствуют мародеры и пираты. Я не хочу бежать. Я профессионал, квалифицированный и уважаемый судебный психолог. Я знаю о детской психологии все, я читала Пиаже, Блатца[30] и Выготского. Мне известно о стадиях морального реализма, я знаю, что делать. Мне хорошо известно, как выявлять поведенческие расстройства у детей.

Я здесь, чтобы помочь детям, и я исполню свой долг.

Остановилась я в центре двора. Когда-то эта усадьба была фермой, но, похоже, это уже в далеком прошлом. Величественный, но пришедший в упадок дом похож на средневековый. Недружелюбные окна с заостренными навершиями — как бойницы для лучников. Однако дом все же пережил некоторую модернизацию — похоже, в георгианские времена. Или, может, в викторианские?