Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К. - Страница 9

— Я чуть не заблудилась по дороге, даже телефон сдался.

Малколм мычит:

— Да. Бывает.

Еще одна попытка:

— А последний участок дороги просто лабиринт!

— М-м. Да.

Малколм явно не расположен к беседе. Я испытываю те же смешанные чувства, что и во время нашего телефонного разговора. Он не хочет, чтобы я была здесь, но я здесь по его приглашению. Наверное, ему и правда нужна помощь.

Беседа сворачивает на погоду: дождь, кажется, снова прекратился. Соломон ерзает. Грейс Тьяк решительно смотрит перед собой, словно на стене кухни что-то притягивает ее взгляд, тревожит, но она не хочет никого спрашивать. Угловатую женщину мне представили как Молли, сестру Малколма. Она “помогает с детьми”. Я снова пытаюсь прояснить ситуацию — буквально чую страх, пронизывающий все вокруг.

— Рада знакомству, Молли. Меня зовут Каренза.

— Привет.

Молли вяло стукается со мной кулаками в знак приветствия, но еле заметная улыбка снова уступает место выражению мрачной сдержанности.

Соломон, которого распирает энергия, нетерпеливо подскакивает на стуле:

— Папа, дождь кончился, можно я поиграю на улице? Там ласка! Я хочу ее посмотреть. Я назвал ее Ной.

— Конечно, — буркает Малколм, но по лицу его проскальзывает призрак улыбки. — Ступай. Поищи эту свою ласку.

Соломон пулей вылетает из кухни, распахивает дверь на улицу. В кухню врывается осенний холод, неся с собой мертвые листья и еще больше напряжения. Молли встает и захлопывает дверь, после чего снова воцаряется тяжелая тишина.

Наконец Малколм произносит:

— А вы, — он многозначительно взглядывает на Грейс и Молли, — не оставите нас вдвоем? Пожалуйста. Мне надо поговорить с доктором Брей.

Грейс и Молли подчиняются. Грейс, все с тем же сосредоточенно-неприступным видом, выходит из кухни, Молли пожимает плечами и следует за ней, попыхивая вейпом, она будто сердится, но ни на кого конкретно.

Малколм провожает их глазами. Я жду, что теперь, когда мы одни, он заговорит, но он просто… смотрит. То ли на меня, то ли сквозь меня. В его душе явно происходит ожесточенная борьба.

Я пытаюсь завязать разговор, но попытки ни к чему не приводят. В голове крутится вопрос: какие впечатления? Правило судебного психолога гласит: “Всегда оценивай свои собственные впечатления”. А хозяин, несмотря на свой хмурый вид, пока не производит на меня впечатления человека, способного на убийство. Я повидала достаточно убийц, и первое впечатление обычно возникало почти сразу — первые минуты были определяющими. Сейчас ничего подобного.

И все же я знаю, что недалеко от этого места погибла насильственной смертью женщина, а у ее детей, по всей видимости, неконтролируемые эмоциональные всплески. Любому профессионалу известно, что насильственная смерть или самоубийство одного из родителей значительно повышает риск депрессивных расстройств — по крайней мере, в течение двух лет после трагического события. А здесь прошел год, и у детей явное расстройство. Вот тебе и достоверное на первый взгляд доказательство того, что с Натали Тьяк и вправду произошло нечто ужасное.

Наконец Малколм Тьяк находит еще несколько слов:

— Ну что же, доктор Брей. Как все это будет происходить? Как вы можете нам помочь?

Я бросаюсь в открывшийся проход:

— Для начала — просто Каренза, а не “доктор”. Далее. Правил здесь нет. Особенно когда речь о детях в их собственном доме. Начнем с разговоров, наблюдений. И если нам повезет, то перейдем к… помощи. Возможно — терапии. Я буду искать подход к детям, приезжать и уезжать, когда потребуется.

Долгая пауза.

— Ладно. — Взгляд падает на дверь, словно хозяин прислушивается к чему-то, что его беспокоит, потом Малколм поворачивается ко мне: — Теперь про деньги. Мы договорились. Да?

— Да, конечно, вопрос улажен.

Малколм кивает. И снова ледяное безмолвие. Небо за окном чернеет, делается холодным, а меня охватывает отчаяние. Как мне пробиться к этому наглухо закупоренному человеку, к этой наглухо закупоренной семье? Что у меня общего хоть с одним из этих людей? Они богатые, странные, с чего начать? Может, с пугающей фигуры, которую я встретила у дома?

— Я видела в саду молодую женщину.

Малколм пожимает плечами, но я упорствую:

— Кто она? В черном худи, выглядит довольно… нервозно. Странноватая.

— В черном худи? Наверное, это Триша. Уборщица. Живет там, пока работает у нас.

Вот, значит, как. Снова повисает молчание, которое причиняет почти физическую боль. Мы уже обсудили погоду и печальное состояние дорог в Пенуите. Может, попробовать спорт? Увлекается он спортом или нет? Проблема в том, что я в спорте почти не разбираюсь. Может, астрономия? Политика? Авторемонт?

А может, взять да и спросить у него: “Это вы убили свою жену?”

— Сколько?

Хозяин разомкнул уста. После бесконечного молчания — как взрыв.

— Прошу прощения?

— Сколько? — громко повторяет Малколм. — Сколько времени? Это займет? Пока вы закончите свою работу?

Он особенно выделяет слова “закончите свою работу” — ему очень хочется, чтобы я закончила свою работу и убралась как можно скорее.

— Трудно сказать. Извините, но я не могу обозначить точные сроки. Для этого мне надо узнать больше.

— Ладно, — бурчит Малколм.

Он пытается улыбнуться, и я вижу, какие муки ему это доставляет.

Но меня так просто не вывести из себя. Начало, может, и трудное, но я напоминаю себе о множестве трудных случаев в моей практике, которые поначалу казались столь же безнадежными, как этот. Я взяла за правило относиться к ним как к покорению скалы: строгая очередность движений, далеко вперед не загадывать. Но точка опоры мне все еще нужна. Я была хорошей альпинисткой. Помню, с каким выражением Кайл в первый раз смотрел, как я карабкаюсь по валунам, помню огонь желания в его глазах.

И тут я вспоминаю, что у нас с Малколмом Тьяком есть кое-что общее.

— А ведь я была в вашем ресторане в Портлоу! В “Фальшборте”! Как же мне понравилось желтое крабовое карри по-тайски! Боже мой!

Каменное лицо Малколма смягчается. Наконец-то. Губы растягиваются в полуулыбке, за которой следует короткий рассказ о рыбном рынке в Ньюлине. В точку! Минут десять-пятнадцать мы болтаем о еде, особенно о дарах моря. Выясняется, что оба любители устриц, лангустинов и даже угрей, но только если они с табаско; оба восхищаемся одним и тем же знаменитым шеф-поваром, специалистом по морепродуктам, который ныне трудится в Порт-Айзеке[31].

— Да! — с улыбкой вздыхает Малколм. — Я пытался перетащить его к себе. Ему тогда было двадцать пять, что он только не делал из гребешков! А сейчас он на телевидении. Перешел в другую весовую категорию.

С блеском в глазах он принимается рассказывать о безумии шефов, и тут я не могу поспорить: по моим наблюдениям, около шестидесяти семи процентов людей, занятых приготовлением еды, — это люди с нейроотличиями, а среди шеф-поваров таких больше девяноста восьми процентов. Пока мы беседуем, я отмечаю, что Малколм Тьяк оживляется, когда говорит о работе. Он амбициозен. И успешен. Он мечтает и надеется, несмотря на явное горе.

Повторюсь, в моих глазах это не служит доказательством того, что он убил жену. Но я также знаю, что это ничего не значит. Делать выводы еще рано, а убийства в кругу семьи могут возникнуть из ниоткуда или в любой момент — как плохая погода в Западном Корнуолле. Однако надо ковать железо.

— Малколм, почему бы вам не рассказать, что происходит в Балду-хаусе? — Я подбадриваю его улыбкой. — Может, это и будет нашей отправной точкой?

Малколм Тьяк вертит кружку по чудесной дубовой столешнице, медленно кивает:

— Ладно. Ладно. Ну… тут много чего происходило. До хрена всего.

— Конечно, но путь в тысячу ли начинается, сами знаете, с первого шага.

Малколм глубоко вздыхает.

— Хорошо. Ну вот, например. Вчера Грейс заявила, что мы все в опасности.