Патруль 5 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 23

— Любимый, — прошептала она. — Возвращайся скорей и помни, что, где бы ты ни оказался, тут тебя любят и ждут.

Она обняла меня во всей моей экипировке, а я обнял её аккуратно, чтобы не причинить её коже вреда. И, погладив Рыжика, прошептал коту: — Присматривай за щенками, пока они маленькие, им доверия нет.

Тот взмуркнул прикрыв глаза.

И вышел во двор, а потом, открыв дверь наружу, увидел, что там уже стоит тонированная Газель. По-моему, на такой меня увозили с Северска.

В Газели были люди в масках, на них была чёрная броня и оружие, какие-то американские винтовки. И я сел в Гезельку, где кроме шестерых «тяжёлых» был и мужчина в пиджаке и костюме, в мягкой балаклаве и с пачкой документов.

— Здраствуйте, Четвёртый, благодарю за взвешенное решение принять свою судьбу. Я Грач, ваш адвокат на процессе. Напоминаю, что не свидетельствовать против себя может лишь гражданский. В вашем же случае это полностью перекладывает на вас вменяемое вам и будет носить усугубляющий эффект.

— По каким законам и кодексам меня судят? — спросил я.

— К персонам вашего уровня применимы законы военного времени, вплоть до ликвидации.

— А спецы тут для того, чтобы, если я вдруг не захочу садиться в Газельку?

— Это ваши сопровождающие. Так положено.

Газель тронулась плавно, будто везла не меня, а груз яиц в десять слоёв. В салоне пахло резиной, потом и дорогим парфюмом от Грача. Он сидел напротив, разложив на коленях кожаную папку, и смотрел на меня с профессиональным спокойствием.

— Четвёртый, — начал он, — давайте сразу расставим точки над Ё. У нас на самом деле неплохая позиция. Но вы должны понимать: Совет — это не суд присяжных и не районный судья, которого можно разжалобить. Это люди старой школы. Иногда даже очень старой.

— В смысле?

— В прямом. Они мыслят категориями чести, долга и пользы для государства. Эмоции для них ничего не значат. Важно только то, что ты сделал для Родины и чем твой поступок ей навредил.

Грач откинулся на сиденье, поправил балаклаву, которая явно мешала ему говорить, но он терпел. Профессионал, пахнущий дорого. Странно, что Грач, а не Павлин-мавлин.

— Суд Совета устроен… как бы вам объяснить… как суд в царской России. Понимаете? Там нет адвоката в привычном смысле. Я буду вашим «защитником», но по факту — только голосом, который может смягчить тон обвинения. Решение принимают они. Единолично и коллегиально. Но без права обжалования.

— Красота, — усмехнулся я. — Демократия, которую мы заслужили.

— Это не демократия. Это, к сожалению, необходимость. Вы же сами знаете, Четвёртый, сама ваша должность тоже была необходимостью. — Грач посмотрел на меня. — Думаю, не надо рассказывать, что мир не чёрно-белый. Есть вещи, которые нельзя выносить на публику. Есть люди, которые должны решать без оглядки на прессу, общественное мнение и прочую мишуру.

Он полистал свои бумаги, хотя в полумраке тонированной Газели вряд ли что-то видел. Жест был скорее для уверенности. Скорее всего, Суд Совета в ОЗЛ — дело редкое, очень.

— Совет ОЗЛ — это тайный орган. Ветераны спецслужб, бывшие судьи военных трибуналов, пара академиков, которые знают про таких, как вы, больше, чем любой диссертант. Они не подчиняются никому. Даже президент, если честно, делает вид, что этого совета не существует. Но все всё понимают.

— И много там человек? — спросил я, понимая, что под словосочетанием «таких, как вы» скрывается слово «Вернувшиеся».

— Двенадцать. Как присяжных, но с правом не советовать, а приговаривать. Тринадцатым председательствует — мужчина, которого все зовут Верховный. Фамилии его не знает никто. Говорят, он ещё Берию помнит. В смысле — лично. Ему под сто, но мозг у мужичка работает как компьютер. С ним будет сложнее всего.

Пфф… Берию помнит, я вчера от хулиганов спас мужика, который современник Ленина.

Газель мягко качнуло на повороте. За стеклом проплывали улицы утреннего Златоводска, время было как раз то, чтобы ездить без пробок. И я представил этих тринадцать старцев, сидящих за длинным столом, и мне стало не по себе.

— Грач, а что мне делать с этой информацией? — спросил я.

— Признать вину, — твёрдо сказал Грач. — Безоговорочно. Сказать, что понимаете: Тим был ценным источником, а вы поддались эмоциям. Подчеркнуть, что вы не отрицаете наказания. Никаких «но», «однако», «с другой стороны». Только покаяние. И тогда, учитывая ваши заслуги — а их, поверьте, у вас много, — мы получим минимум. Возможно, даже условное наказание.

— Условное? — я усмехнулся. — И что это значит? Буду ходить отмечаться?

— Вроде того. Отправитесь в какую-нибудь горячую точку «восстановить репутацию» или будете работать под надзором куратора. Но живы останетесь. А это, Четвёртый, уже немало.

Я промолчал. Заслуги… У меня были заслуги. Я убивал людей, которые хотели убивать других. Я спасал тех, кого приказывали спасать. Я делал свою работу. И теперь меня будут судить за то, что я сделал её слишком хорошо? Или слишком плохо? Грань была тонкой, и не было чётких приказаний, а лишь пожелания. Вон как Дядя Миша мне тогда сказал: «Запрещаю убивать семью Зубчихина», — я всё понял и поехал домой, хотя и не собирался.

— Расскажи, как будет проходить суд Совета? — спросил я Грача. — Что меня ждёт? И куда мы едем?

Грач убрал папку в портфель, щёлкнул замком и посмотрел на меня уже не как адвокат, а как проводник в мир, куда обычные люди не попадают. Вот он, мой Харон, монетку куда класть?

— Суд Совета, Четвёртый, — начал он негромко, — Там светлое помещение, всё похоже на селектор, старейшин вы будете видеть через экраны.

Он говорил спокойно, будто читал лекцию.

— Когда мы приедем, вас проведут в комнату ожидания. Там вы сможете выпить воды, собраться с мыслями. Потом — вызовут. Вы войдёте в зал. Это большое помещение со сводчатыми потолками, как в старых соборах. Вдоль стен — лавки для зрителей, но зрителей не будет. Только мониторы и камеры. Даже я буду работать с вами на удалёнке.

Я слушал, не перебивая.

— Во главе всего этого будет 13-й монитор, с него будет взирать Сам Верховный. Он будет в мантии. Это старая традиция. Остальные — в обычных костюмах, но с нагрудными знаками. У каждого кнопка — колокольчик. Когда кто-то хочет высказаться — звенит. Председатель даёт слово. Всё чинно и благородно. Будет и сторона обвинения. Она тоже будет наблюдать за процессом удалённо.

Грач вздохнул.

— Процедура простая. Сначала слово дают обвинителю. Часто это один из членов Совета, которому поручили вести дело. Он излагает суть: что вы сделали, почему это вредно, какой ущерб нанесли. Потом — слово вам. Вы стоите перед ними. Без стула. Без трибуны. Но при оружии. Просто стоите и отвечаете. Потом — мне, как защитнику. Но, честно говоря, меня могут и не слушать. Решение они принимают после того, как каждый позвонит в колокольчик и выскажется. Голосование — закрытое. Оглашает приговор Верховный.

— И какие приговоры бывают?

— Часто бывают. Именно они направляют к вам персонажей на устранение. Но над ликвидаторами очень редко. По вашему делу, думаю, будет условное наказание. Ну, вы понимаете, при всех ваших заслугах и признание вины. Но бывают случаи и ликвидаций. Реже — отправка в закрытые учреждения, где человек живёт, но как бы его уже нет. Иногда бывает ссылка в отдалённые регионы с запретом на выезд. Иногда — пожизненный контракт с ОЗЛ без права отказа в горячей точке. Всё зависит от тяжести и от того, как вы себя покажете.

Грач посмотрел на меня с сочувствием.

— У вас, Четвёртый, есть одно преимущество. Вы — вернувшийся. Таких, как вы, крайне мало. И Совет это знает. Они не будут вас убивать просто так. Вы слишком ценны. Но показательный процесс устроят. Накажут, чтобы другим неповадно было. Поэтому — признание. Полное. Искреннее. Это ваш шанс.

Газель замедлила ход. Я выглянул в окно — мы въезжали во двор какого-то старого здания с облупившейся штукатуркой. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Только чёрный тонированный УАЗик у входа и пара фигур в камуфляже у дверей. А машина съезжала в какой-то подземный бокс, и вокруг воцарилась темнота.