700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 11

Обычно «Кёртисы» запускали по-человечески — подавая на двигатель мощный электрический ток от тележки с аккумуляторами, пока четырнадцать цилиндров «Пратт-энд-Уитни» не начинали просыпаться, чихать и нехотя соглашаться с тем, что день всё-таки начался. Здесь же тележки не было. Зато были пусковые рукоятки — по одной с каждой стороны — и твёрдая уверенность начальства, что мускульная сила молодых воинов вполне заменяет электричество.

Лётчики и механики яростно крутили рукоятки, уговаривая мотор ожить, как капризного осла. Работа была адская. Мухи, восторженные и совершенно бессовестные, плясали вокруг вспотевших тел, будто это был праздник, устроенный специально для них. Когда очередной истребитель начинал чихать, кашлять и, наконец, реветь, пилоту приходилось нянчить его, не отходя, пока мотор не выходил на ровный холостой ход. Потом — заклинить тормоза, подложить колодки и выскочив из кабины, бежать помогать запускать следующий. Главное — быстро! Пока первый не передумал и не начал перегреваться из чистого упрямства.

Топливный «склад» оказался штабелем канистр, сложенных с видом стратегического запаса, но без всякой логики. Через полчаса пилоты «Кёртисов» были мокрые насквозь. Пальцы ныли, руки наливались тупой, тяжёлой усталостью. Каждую канистру приходилось тащить метров двести, потом пробивать и аккуратно — насколько это вообще возможно — выливать бензин в воронку.

День стоял душный. Небо было цвета старого брезента и словно придавливало жар к земле, не давая ему никуда деваться. Пары пролитого бензина дрожали над крыльями «Кёртисов», и казалось, что ещё немного — и они тоже начнут взлетать, без всякого разрешения.

Роже получил по шее почти сразу и, как водится, совершенно заслуженно.

Он отошёл от самолёта метров на пять, с тем особым видом человека, который уверен, что уж ему-то можно, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой — по привычке, не задумываясь, как чихают моторы и чем пахнет воздух вокруг.

Подзатыльник ему прилетел сбоку, короткий и точный, без замаха. Не сильный, но обидный — именно такой, после которого сначала хочется возмутиться, а потом сразу вспомнить, где находишься.

— Ты что, решил ускорить нашу встречу с Создателем? — спокойно поинтересовался механик, убирая руку. — Сразу в небо и без самолётов?

— Мне бы в небо, мне бы в небо! Тут я был, а там я не был! — пропел Лёха в приблизительным переводе на французский и ответил Роже дружеский щелбан.

Роже замер, потом медленно опустил зажигалку и огляделся. Пары бензина дрожали над крыльями, солнце давило сверху, моторы трещали и кашляли, а его сигарета вдруг показалась ему не источником утешения, а предметом массового поражения.

— Па-адумаешь! Я же не кидаю бычок в канистру с бензином, как некоторые Коксы, — тихо сказал он себе под нос, поглядывая на Лёху, но сигарету спрятал обратно.

Пропахшие бензином и потом, с усталостью в плечах, пилоты выруливали на старт второй раз за день. «Кёртисы» медленно тянулись по полю, покачиваясь на неровностях, будто нехотя соглашались снова подниматься в этот душный, давящий воздух. Моторы ревели ровно и зло, как звери, которых разбудили не вовремя, и которые теперь готовы драться. Лёха добавил газ, почувствовал, как самолёт сначала сопротивляется, потом вдруг легко отрывается от земли, и поле, палатки, канистры и бегающие внизу фигуры начинают быстро отступать назад.

Набирая высоту, они легли курсом на Монкорне. Земля внизу расползалась лоскутным одеялом: дороги-коридоры между зелёными стенами бокажа, тёмные пятна деревень, пыльные шрамы от прошедших колонн. Небо впереди висело мутное, тяжёлое, цвета старого брезента, будто придавливало собой всё, что под ним летело.

Он поправил ремни, чуть убрал газ и усмехнулся про себя:

— Ничего нового. Каждый раз, одна и та же история!

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Где-то впереди по дороге, за поворотом, до которого она так и не доехала, начал нарастать неясный гул. Сначала он был похож на далёкий поезд, потом на ветер в проводах, а потом стало ясно — это не земля и не погода, это небо. Она вылезла из машины, подумала секунду и, не найдя ничего выше, уперевшись ладонями в тёплый металл, залезла и встала прямо на капот чтобы хоть что-нибудь увидеть поверх проклятых кустов.

И увидела.

Километрах в пяти или шести, как раз там, куда дорога упрямо уходила между полями, в небе крутилась карусель. Шесть французских самолётов — толстеньких, с круглыми капотами, словно с их детства еды всегда было вдоволь, — пытались не потеряться среди серых худых фигур с чёрными крестами. Немцев было много, слишком много для спокойного взгляда. Она начала считать и сбилась на двенадцати. Самолёты носились и ревели, выделывая в небе захватывающие дыхание фигуры.

— Вирджиния, наверное, немцев может быть и больше, — подумала она, — Просто Ви! — оборвала она себя, так в детстве звала её мама-француженка.

Строй распался, но немцы давили числом, как стая борзых вокруг пары кабанов.

Она задрала голову, прикусила губу и сжала пальцы так, что побелели костяшки. Болела за своих — даже не задумываясь, почему они вдруг стали своими.

Один из зелёно-пёстрых французов дёрнулся, потянул за собой грязную струю дыма и, словно споткнувшись о воздух, пошёл вниз. Потом за хвостом у него вспыхнул оранжево-чёрный шлейф — резко, сразу, — и где-то далеко, за линией полей, небо хлопнуло глухим взрывом. Гул на секунду стал ниже, тяжелее.

Почти сразу следом один из серых тоже вспыхнул, превратившись в огненный факел. Он падал быстро и некрасиво, вращаясь, будто сам не понимал, что с ним происходит. Она даже выдохнуть не успела, только сжала пальцы ещё сильнее.

Бой постепенно смещался ближе к ней.

То, что секунду назад было далёким и почти игрушечным, вдруг навалилось сверху всей массой. Самолёты ревели прямо над ней — так низко, что казалось, ещё немного, и крылом срежут воздух над самой головой. Моторы стонали, в небе замелькали вспышки, короткие и злые, трассы прошивали воздух, и казалось, что стреляют не куда-то вдаль, а прямо в неё — в эту дорогу, в этот капот, на котором она стоит, забыв про осторожность.

Воздух дрожал. Всё вокруг дрожало. Даже земля, казалось, притихла и втянула голову в плечи.

Она машинально достала фотоаппарат и приготовилась сделать кадр. Но самолёты носились слишком быстро, и она не была уверена, что стоит тратить плёнку. И только тогда поняла, что улыбается — нервно, глупо, почти по-детски. Потому что небо жило своей страшной, громкой жизнью, и она вдруг оказалась прямо под ним.

17 мая 1940 года. Небо где-то в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Идя в набор высоты за четвёркой Розанова, Лёха на секунду выпал из строя — не из боевого, конечно, а из мыслительного. В голову, как назло, полезла прекрасная Франция. Чудесная и чужая страна, где ездят не по нашей, нормальной — австралийской, мысленно поржал Лёха, — стороне дороги, а по какой-то подозрительно неправильной. Где вино пьют в любое время суток, не испытывая ни малейшего стыда, и где секс — не отвлечённая философская категория, а вполне вероятное продолжение ужина. Иногда даже до или вместо десерта.

Французы, как всем известно, если не изобрели страсть, то, по крайней мере, именно они запустили её в большой мир красиво. А уж бюстгальтер точно придумали они — чтобы было что снимать. Этот вопрос, к слову, регулярно всплывал в лётной столовой и вызывал жаркие споры. Одни утверждали, что застёжка поддаётся одной рукой после небольшой тренировки и пары бокалов. Другие мрачно клялись, что сталкивались с такими образцами инженерной мысли, которые не открывались даже при участии обеих рук, зубов и плоскогубцев, и тогда приходилось пользоваться предметом прямо в оригинальной упаковке.

Джин бюстгальтеров не носила вовсе.

Лёха машинально усмехнулся, но тут же отогнал воспоминание — заманчивое, тёплое и совершенно неуместное на высоте. Впереди, на фоне бледного неба, начинали проступать точки. Много точек. Слишком много.