700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 17

— Что это⁈ — испуганно спросила Ви, инстинктивно вжимаясь ему в спину.

— Сюрприз для наступающей немецкой армии, — довольно ответил Лёха. — Всего-то верёвочку к двери кабины привязал. А потому что не надо дёргать руками всё подряд! Подумаешь, к верёвочке вашу же немецкую «колотушку» привязал.

— Колотушку⁈ — и так большие глаза Ви заняли пол-лица.

— Граната немецкая, на длинной ручке, у водителя была.

Он хмыкнул, но тут же посерьёзнел.

— Это значит, у нас с тобой минут десять форы от преследователей. Не больше.

Первым делом они избавились от пулемёта. Патронов к нему всё равно не осталось после той самой точной очереди зажмурившегося пулемётчика, а таскать на себе лишний металл сейчас было роскошью. Лёха быстро ослабил крепления, и тяжёлая железяка ушла в кусты с глухим, почти обиженным звуком.

Коляску он тоже снял без особых церемоний — к мотоциклу она крепилась болтами, и открутить их, привыкшим к авиационной технике рукам, заняло считаные минуты.

— Что один человек построил, другой завсегда сломать сможет, — произнёс наш герой, помахивая гаечным ключом, толкая осиротевшую коляску в кусты. Машина сразу стала легче, злее и шустрее понеслась по просёлкам.

Но ненадолго.

Километров через десять впереди внезапно донёсся грохот, затем — стрельба и крики, сливающиеся в сплошной гул. Лёха заглушил мотор, закатил мотоцикл в ближайшие кусты и, пригнувшись, осторожно пролез сквозь зелёную изгородь и высунулся, разглядывая край поля. Рядом с ним тут же нарисовалась любопытная женская голова.

В конце поля поднялась пыль — тяжёлая, густая, и вдалеке, из-за складки местности, на поле медленно и тяжело выползли четыре уёбищного вида машины — Char B1 bis, массивные и неуклюжие танки с толстой бронёй и короткими башенками, больше похожие на подвижные доты, чем на технику для современной войны.

Они ползли упрямо, уверенно, искренне веря, что броня и вес — это аргумент.

И тут из кустов впереди раздались резкие немецкие крики — короткие, отрывистые, командные. Почти сразу после этого воздух разорвал сухой, хлёсткий бабах, совсем не танковый, а высокий, злой, будто кто-то ударил кувалдой по рельсу.

Метрах в ста пятидесяти — двухстах от них из кустов вдруг вспух длинный огненный факел — восьмидесяти-восьмимиллиметровая немецкая зенитка включилась в веселье.

Рядом с первым танком вспыхнул взрыв — земля фонтаном ушла вверх, гусеницы на секунду скрылись в дыму. Машина дёрнулась, но продолжила упрямо ползти вперёд.

Секунд через десять жахнул ещё один удар по ушам. А затем ещё один.

Один из танков вспыхнул вдалеке — сначала тихо, почти обиженно, а потом сразу по-настоящему, с огнём, дымом и чёрным столбом, который не спутаешь ни с чем.

Лёха медленно выдохнул.

Посмотрел на Вирджинию — перемазанную землёй, копотью и чем-то ещё, с круглыми глазами и выбившимися кудрями. Притянул её за уши и поцеловал.

— Сиди тихо. А лучше доставай свой фотоаппарат, если там плёнка ещё осталась.

Он проверил магазин, закинул за спину автомат фельдфебеля и, не оглядываясь, полез обратно в кусты — снова спасать ещё оставшихся в живых французов.

Глава 8

Диверсант поневоле

18 мая 1940 года. Полевой штаб Гудериана, западнее Седана, Шампань, Франция.

Шёл второй день сражения. Для Гудериана это был уже не марш и не прорыв, а вязкая, неприятная работа, в которой инициативу вдруг перестали раздавать бесплатно. По характеру он был жёсткий, нетерпеливый, из тех, кто привык давить ходом и скоростью, а не оглядываться. Сейчас же казалось, что он готов сгрызть собственные сапоги — не от страха, а от злости. Его поймали. Не остановили, не отбросили, а именно поймали за хвост, когда он уже считал, что всё решено.

Французы нанесли контрудар.

Он стоял над картой и невольно возвращался мыслями к вчерашнему разговору. Тогда его соединили с командиром разведчиков первой танковой дивизии. Связь была плохая, голос проходил с помехами, но доклад звучал ясно и оптимистично.

Бравый майор Экхард Михель докладывал спокойно и даже весело, но за этой спокойной интонацией чувствовалось напряжение. Его люди постоянно трепали французов. Не слухи, не пыль на горизонте, а реальные танковые колонны.

Их разведывательные броневики кружили, атаковали фланги, цеплялись за дороги, били по немногочисленной пехоте, но главное — они почти ничего не могли сделать против тяжёлых танков.

Михель не драматизировал. Он говорил именно то, что было опасно. Что его лёгкие бронемашины не могут остановить французов, они могут только выиграть время — и это время уже уходит.

И Хайнцу Гудериану приходилось срочно лепить оборону из того, что оказалось под рукой.

Гудериан медленно провёл пальцем по карте, задержался на узле дорог и криво усмехнулся. Контрудар был неприятен, но не смертелен. У него не было сомнений, что он его остановит. Вопрос был только в том, какой ценой и как быстро.

Люфтваффе сделало многое, снова и снова обрушиваясь с воздуха на французские колонны, рвя их на куски, смешивая технику, людей и дороги в одну дымящуюся кашу, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы окончательно остановить французский удар.

И сейчас ему предстояло снова их просить. И от этого казалось, у генерала началась ярко выраженная зубная боль.

Он выпрямился. Злость сменилась привычной холодной сосредоточенностью. Его поймали — да. Но ещё не остановили.

— Вольфрам, спасибо… — сказал он сухо, без приветствий. — Ты знаешь, у меня под Монкорне французские танки. Тяжелые. И они не собираются исчезать от хороших пожеланий. Да, ваши летчики герои. Я очень ценю вашу помощь и неприменно отмечу это в докладе.

На том конце провода помолчали. Где-то далеко, у штабного стола Люфтваффе, Вольфрам фон Рихтгофен наверняка уже понял, к чему идёт разговор, и это ему не понравилось.

— Я звоню по другому поводу. Мне нужны ваши восемь-восемь. Сегодня, сейчас. — продолжил Гудериан.

В трубке снова повисла пауза. Потом прозвучало короткое, сухое согласие. Без энтузиазма, но и без споров.

Он провёл карандашом по карте, оставляя след, и добавил уже мягче:

— Сколько ты говоришь вы сможете выделить? Ну я бы не отказался от всех. Хорошо, передавайте номера подразделений и точки выдвижения. Офицеров связи пришлю немедленно.

Гудериан положил трубку, не дожидаясь конца доклада, и резко обернулся к адъютанту.

— Свяжитесь с дивизиями. Предупредите, что к ним временно придаются тяжёлые зенитные орудия. Пусть принимают на месте и используют по наземным целям. Обеспечить прикрытие пехотой и немедленное выдвижение.

Он на секунду посмотрел на карту, туда, где сходились стрелки и жирные линии, и зло усмехнулся.

— Пусть Люфтваффе не переживает. Сегодня эти зенитки поработают как следует.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Обер-лейтенант разведывательного взвода Хорст Описц 1-й танковой дивизии чувствовал себя человеком, которого аккуратно вынули из важного дела и поставили стеречь пустоту. Его машину — новенький броневик с 20-мм пушкой, Sd.Kfz. 222, — вместе с парой мотоциклов вчера выдёрнули из основного состава батальона из-под Монкорне, где решалась судьба танкового прорыва, и отправили в какие-то поля и каналы прикрывать просёлочную дорогу. Место было унылое, безымянное и подозрительно спокойное.

Чуть позже, уже сегодня утром, по этой же дороге проявилась целая процессия: тягач с зениткой на прицепе и следом грузовик со снарядами. Без пехотного прикрытия. Вообще. Люфтваффе, разумеется, не удержались и прошлись по танкистам — мол, теперь настоящая война начинается, а вы тут со своей пылью и гусеницами. Описц тогда только криво усмехнулся. Шутки шутками, а охранять всё это хозяйство в итоге пришлось именно ему.

Теперь его люди сидели по кустам, присматривая за замаскированной у дороги зениткой, и ждали французов. Ждали долго, внимательно и без особого вдохновения. Сам Описц устроился в башне замаскированной бронемашины, уставившись на пустую ленту просёлочной дороги, которая не обещала ни славы, ни движения, ни даже приличной стрельбы.