700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 19

Один. Два. Три. Четыре.

Он прищурился, подождал ещё пару секунд, но больше ничего не появилось. Пока, отметил он про себя с осторожным оптимизмом.

И тут, почти сразу, без всякого предупреждения, застучала зенитка. Глухо, тяжело, с тем особым звуком, который ни с чем не перепутаешь. Вокруг танков начали вспухать разрывы, аккуратные и злые, будто кто-то методично расставлял фонтанчики земли на дороге.

Через несколько выстрелов первый танк вдруг выпустил густой дым, крутанулся влево и встал, как вкопанный. Ещё через полминуты и несколько выстрелов второй сделал то же самое, только этот просто застыл на месте, и над ним появилось пламя, видимое даже с расстояния в километр.

Обер-лейтенант опустил бинокль, не удержался и улыбнулся. С чувством выполненной работы он потянулся к рации и, не скрывая удовлетворения, доложил в дивизию о контакте с противником и двух подбитых танках. Голос у него был ровный, почти будничный, но внутри всё приятно мурлыкало.

Третий танк замер, будто наткнулся на непреодолимое препятствие.

Именно в этот момент, метрах в трёхстах, со стороны позиции зенитки раздалась заполошная стрельба — короткая очередь. Потом ещё одна. И ещё. Слух обер-лейтенанта с удивлением распознал голос немецкого пистолет-пулемёта. Кто там мог стрелять, совершенно искренне удивился командир разведчиков.

А затем зенитка вдруг замолчала.

И следом, с интервалом в несколько секунд, раздался одиночный выстрел из «Маузера».

Курт, до первых выстрелов лениво крутивший наводку двадцатимиллиметровки и разглядывавший приближающиеся танки в прицел, как витрину с дорогими, но совершенно бесполезными товарами, коротко глянул на командира, дождался одобрительного кивка — и одним прыжком буквально вылетел из броневика.

— Курт! — рявкнул обер. — Возьми одного с мотоциклов!

Фельдфебель кивнул, на лету подхватив свой MP-38, будто тот сам прыгнул ему в руки, перемахнул дорогу и до обер-лейтенант донесся его рык:

— Вилли. За мной!

Через секунду их уже не было видно — только трава качнулась, да броневик, мотоциклы и приближающийся танк остались сиротливо ждать, чем всё это кончится.

Обер-лейтенант медленно убрал руку от микрофона и нехорошо подумал, что сегодняшний день, кажется, решил не ограничиваться только приятными сюрпризами.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха отползал задом вперед, стараясь удержать в поле зрения мелькающие сквозь зелень ящики, натыкаясь спиной на ветки, сучки и всё то, что французский «бокаж» заботливо выставлял ему навстречу. Кусты цеплялись за рукава, лезли в лицо, словно им платили за каждого задержанного диверсанта. В какой-то момент он чудом чуть не насадился задницей на острый сучок и мысленно пожелал местным садоводам и огородникам самых изощрённых и продолжительных извращений.

— Сука… — беззвучно выдохнул он. — Когда же я снова стану лётчиком, а? Нормальным, и хотя бы с одним километром воздуха между мной и всеми этими достижениями сельского хозяйства!

Решив, что тихо всё равно не получится, Лёха рванул в обход, надеясь зайти стрелявшему в тыл и не получить при этом не предусмотренных природой дырок в организме. Он продирался почти вслепую, на ощупь, пока вдруг не упёрся взглядом в зелёный борт машины, мелькающий за листвой.

Он осторожно раздвинул листву, выглядывая из листвы ровно настолько, чтобы не выглядеть глупо посмертно. И услышал, что с другой стороны машины, оказавшейся полугусеничным транспортёром, кто-то был. Чуть в стороне, из-за кузова, торчал ствол винтовки, нацеленный в сторону зенитки.

Лёха сжал автомат и мысленно отметил, что сегодняшний день продолжает радовать неожиданными встречами.

Он крадучись, стараясь ступать аккуратно, даже нежно обошёл транспортёр, скользя вдоль борта, будто надеялся слиться с облезлой зелёной краской. Кабина осталась позади, и он осторожно выглянул с другой стороны машины.

В шести-семи метрах — не дальше, чем длина самой машины, — у другого конца стояла фигура в сером. Солдат смотрел куда-то в сторону зенитки, вытянув шею, и судорожно сжимая винтовку.

Лёха медленно поднял «Шмайсер». Мозг нашёл мгновение и автоматически отметил, что это вовсе не «Шмайсер». Он отогнал несвоевременную мысль, поймал фигуру в прицел и уже собирался нажать на спуск, когда сзади и чуть сбоку раздался сухой, металлический звук.

Звук, после которого у набожных людей пробегают мурашки по спине, а у практичных — мозг немедленно составляет короткое, но ёмкое завещание.

Звук передёргиваемого затвора…

Глава 9

Между выстрелом и глупостью

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Звук был сухой и отчётливый — характерный щелчок взводимого затвора, такой, который не путают ни с чем и который мозг распознаёт быстрее, чем успевает испугаться. Лёха рухнул на землю почти одновременно с этим звуком и, не поднимая головы, не целясь, просто повёл стволом и дал очередь туда, где, по всем законам подлости, должен был стоять водитель.

Грохнул винтовочный выстрел. Пуля с визгом вошла в бочину полугусеничного транспортёра, и в этом визге было что-то особенно мерзкое, будто рвали железо живьём. Из появившейся дыры тут же плеснуло вонючей жидкостью — мозг Лёхи мельком, без эмоций, отметил, что это бензин.

Он, всё ещё лёжа, крутанулся на боку и увидел солдата с винтовкой. Тот как раз передёргивал затвор. Лёха не стал давать ему времени и снова нажал на спуск. Короткая очередь прошила воздух, затем ещё одна — солдат дёрнулся и рухнул, как мешок, сразу и без красивых движений.

Лёха выдохнул и с трудом поднялся, кряхтя, ругаясь вполголоса и искренне удивляясь тому, что тело ещё вообще его слушается. Он подошёл к поверженному водителю, присел рядом, осторожно заглянул в лицо и начал машинально осматривать — жив, не жив, откуда течёт, что ещё может стрельнуть.

И именно в этот момент сзади раздался негромкий, предательский шорох.

Лёха даже не успел обернуться.

Последнее, что он увидел, — это летящий ему прямо в лоб приклад винтовки, слишком близко и слишком быстро, чтобы что-то успеть сделать.

Бац.

И мир аккуратно, без лишнего шума, погас.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Очнулся наш герой совсем не по-геройски — от зверских шлепков по морде, таких, что голова норовила открутиться от шеи и отправиться в самостоятельную, явно более спокойную жизнь. Мир возникал рывками, будто кто-то тряс плохо закреплённую декорацию, и каждое возвращение сознания сопровождалось новым ударом.

С трудом разлепив глаза, Лёха увидел наставленный прямо в лицо ствол и над ним — зверское лицо в немецкой каске с усами. Лицо орало, плевалось словами и явно не интересовалось его самочувствием.

— Зубы надо чистить утром и вечером, — пробормотал Лёха, сам не понимая, зачем, — меня так мама учила в детстве.

Сказал он это почему-то по-английски. Мир вокруг слегка плыл, покачивался и не выказывал ни малейшего желания становиться устойчивым.

Немецкий воин ответил коротко и доходчиво — снова ткнул его стволом, требуя подняться. Без педагогики.

В который раз Лёха попытался собрать мысли в кучку. Кучка получалась рыхлая и расползалась, но он всё же начал медленно вставать с пыльной земли, кряхтя, придерживаясь за воздух и аккуратно подталкиваемый всё тем же стволом, который явно считал себя главным аргументом в разговоре.

Чуть в стороне, метрах в пяти, стоял второй воин с винтовкой. Тот не орал и не суетился — просто озирался по сторонам, контролируя окружение, и делал это с таким видом, будто происходящее было для него обычной, почти скучной частью службы.

Лёха отметил это краем сознания и подумал, что скука у людей на войне — штука особенно опасная.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.