700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 21

Жандарм зашевелился, запутываясь в длинном плаще, кое-как встал, поправил каску — и Лёха с отчётливым чувством обречённого удивления увидел в его руках автомат.

Вирджиния держала автомат со страхом и ужасом, словно это была ядовитая и крайне недовольная змея.

— Ну пипец, — мелькнуло у Лёхи. — Сейчас она зажмурит глаза, и её хлопнут.

Зная меткость своей подруги, он даже перестал бояться. Страх просто устал.

Усатый, всё ещё нервно хохоча, махнул рукой, мол, подходи!

Жандарм сделал шаг вперёд, наступил на плащ, снова запнулся и рыбкой полетел вперёд, одновременно с этим вцепившись в спуск.

Пистолет-пулемёт ожил. Он захлебнулся очередью, поливая пулями всё подряд — поляну, зенитку, кусты, воздух, судьбу и, возможно, чьё-то будущее потомство. Все замерли на долгие, вязкие секунды, пока железная машинка с деловым рвением пожирала патроны.

Когда всё стихло, стало ясно, что Вирджиния, можно сказать, никуда не попала.

Всеми тридцатью одним патроном из магазина пистолет-пулемёта.

Единственный дельный выстрел пришёлся ровно в лоб усатому.

Он постоял полсекунды, словно пытался понять, что именно пошло не так, а потом сложился — аккуратно, без суеты, будто из надувной куклы кто-то выдернул пробку.

Второй выстрел можно было считать спорным. Пуля располосовала штаны на заднице нашего героя, обожгла сверкающие ягодицы и умчалась дальше в лес. Лёха отказался считать такое безобразие попаданием. Второй патрон…

Лёха подпрыгнул от острой боли в заднице и, сверкая дырой, рванул к своей героической подруге.

— Хи-хи, смотри! В жопе дырка! — восходящая звезда американской журналистики Вирджиния не нашла более приличных слов.

И нервно захихикала, а потом вцепилась в Лёху и зарыдала.

— Ну что ты! Ты всё-таки попала! — погладил её по голове наш красавец, ещё раз погладил её по голове и рванул к зенитке.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Обер-лейтенант Хорст Опиц как раз собирался поверить, что худшее на сегодня уже случилось и счастливо закончилось, когда снова услышал выстрелы. Сначала одиночные, резкие, потом короткую очередь — где-то там, за складкой местности, у зенитной позиции. Он машинально посмотрел на часы и тут же разозлился на себя за эту привычку: время сегодня вело себя отвратительно и доверия не заслуживало.

Через несколько очень долгих минут из-за кустов вывалился посыльный. Бежал он неровно, с винтовкой наперевес, запыхавшийся и явно пребывающий в шоке. Остановился, согнулся пополам, вдохнул, выдохнул и начал докладывать, сбиваясь и проглатывая слова.

— Господин обер-лейтенант… зенитчики… перебиты все… англичане, диверсанты… — он махнул рукой куда-то в сторону поля. — Расчёт почти весь… одного англичанина взяли в плен… живого, то есть уже, наверное, раненого… Курт с ним…

Опиц выпрямился и посмотрел туда, куда показывал солдат. В пыльной дымке он успел заметить, как единственный оставшийся целым французский танк, не торопясь и с каким-то почти издевательским достоинством, развернулся и исчез в клубах пыли, словно всё произошедшее его совершенно не касалось.

— Чёрт, хоть одна хорошая новость за день, — сказал Опиц негромко.

Он шагнул к рации, сорвал трубку и заговорил быстро, чётко, уже без эмоций.

— Здесь блокпост. Нападение диверсантов. Зенитная позиция уничтожена. Есть пленные. Требую немедленного подкрепления. Повторяю: у меня девять человек, один броневик и два мотоцикла против роты французских танков. Атака отбита, но возможно повторение в любой момент!

Радио зашипело, подумало и прохрипело ответом.

Приказ был прост и неприятен.

Оставаться на месте. Контролировать дорогу. Пехотный батальон на подходе. О любых изменениях докладывать немедленно.

Обер-лейтенант ещё не успел ответить, как с тыла на дорогу выкатился мотоцикл. На нём восседали двое фельджандармов. Они тряслись на кочках, их мотало из стороны в сторону, и они явно не ожидали встретить тут кого-то живого.

— Куда их несёт⁈ — заорал Опиц и махнул рукой, требуя остановиться.

Мотоцикл приблизился и пронёсся мимо, обдав собравшихся вонючим выхлопом и короткой, злой автоматной очередью.

— Аларм! — заорал кто-то.

Через несколько десятков секунд сторонний наблюдатель увидел бы апоплексическую картину — по полевой дороге весело нёсся мотоцикл, преследуемый броневиком. Оба участника движения периодически куда-то стреляли.

Дорога была разбита в хлам: мотоцикл подпрыгивал, как бешеный, броневик трясло так, будто внутри стирали гравий. Иногда его двадцати миллиметровая пушка весело огрызалась выстрелом — больше для самоуспокоения, чем с надеждой попасть по цели.

Как случилось, что они погнались за диверсантами, обер-лейтенант Хорст Опиц не смог бы точно объяснить даже на допросе и после долгого размышления.

Глава 10

Импровизация повышенной опасности

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха мчался на трофейном мотоцикле по безобразной французской полевой дороге, где слово дорога было, в общем, чистым оптимизмом. Мотоцикл дергался, подпрыгивал, больно бил рулём по рукам и временами делал вид, что сейчас развалится из принципа. Метрах в трёхстах за ними, не отставая и даже с некоторым энтузиазмом, так же бодро скакал на ухабах немецкий броневик разведки.

Ви вцепилась в Лёху одновременно руками и ногами, обняв его так, будто пыталась не только удержаться на мотоцикле, но и приклеиться к нему навсегда. Пыль била в лицо, ветер вырывал из лёгких остатки воздуха, а мысль о том, что падать здесь будет больно и окончательно, придавала хватке особую искренность.

На полном ходу они пролетели мимо блокпоста. Немцы только начали осознавать, что вообще происходит, когда Ви сумела извернуться и, непонятно каким местом удерживая автомат, дать короткую, нервную очередь по их удивлённым лицам. Очередь вышла скорее воспитательной, чем прицельной, но эффект был достигнут — блокпост остался в состоянии глубокого философского потрясения, а у них на хвосте теперь болтался броневик, словно болиду Формулы-1 взбрело в голову сорваться в погоню.

Дальше стало ничуть не скучнее.

Где-то впереди маячил французский тяжёлый танк, вокруг него суетилась пехота, и, едва мотоцикл выскочил из-за поворота, в их сторону полетели радостные пулемётные очереди. Почти сразу же и танк решил внести свой вклад в диалог и разродился выстрелом. Снаряд рванул аккурат между мотоциклом и броневиком, подняв столб земли и пыли.

— Кричать «мы свои» было бесполезно, — мелькнула у Лёхи мысль. — Да и неубедительно как-то.

Он резко заложил поворот и свернул налево, на совсем уж просёлочную дорожку, которая выглядела так, будто её придумали исключительно для издевательства над техникой и людьми. Броневик на секунду притормозил, развернул башню и дал длинную очередь из своей двадцати миллиметровки по танку и мелькающим рядом пехотинцам — скорее из обиды, чем с расчётом на результат, — а потом снова рванул за мотоциклом.

Погоня продолжалась минут десять, которые показались вечностью. Колючие кусты, окаймлявшие дорогу, хлестали по лицам и хватали за одежду, мотоцикл скакал, броневик упрямо не отставал, а мир сузился до трёх вещей: дорога, скорость и необходимость не умереть прямо сейчас.

И тут Лёха буквально вылетел из-за очередного поворота — и внезапно оказался на широком, ровном шоссе.

А вместе с ним — прямо в середине раскорячившейся поперёк дороги колонны артиллеристов.

18 мая 1940 года. Полевая дорога где-то в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Высокий, худощавый, со шрамом на левой щеке — аккуратным, будто кто-то когда-то провёл по лицу шпагой, — оберштурмфюрер артиллерийского полка дивизии СС «Рейх» стоял посреди дороги и орал.

Он только что снова получил выволочку от командира артиллерийского полка, оберштурмбаннфюрера СС Герберта Грилле, — громкую, обстоятельную и совершенно бесполезную. Стоя навытяжку, он кивал и мысленно плевался: