700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 28

Его тридцатисемимиллиметровые пушки не смогли сделать почти ничего. Они сбивали прицелы, рвали обвес, царапали броню, но остановить не могли. Медлительные, неуклюжие, но упрямо ползущие вперёд «Матильды».

В критический момент Роммель, не раздумывая, приказал приданным зенитчикам Люфтваффе развернуть свои восьмидесятивосьмимиллиметровые орудия на прямую наводку против танков. Задача была для них непривычной, но приказ боевого генерала — тем более такого, как Роммель, — был выполнен без обсуждения.

Потом ему позвонил сам Рихтгофен, командир корпуса Люфтваффе, и, смеясь, двусмысленно пошутил, что им с Гудерианом пора формировать свои полки противотанковых зениток.

После боя он насчитал больше сорока подбитых немецких танков, оказавшихся бесполезными против бронированных англичан.

Наверх он доложил: «Противник контратакует при поддержке нескольких сотен танков с юга и юго-запада», — вызвав панику у высшего командования.

— Хер генерал! С юга замечена попытка атаки французских танков. Разрозненная и, откровенно говоря, несмелая, — сзади подошёл Зигфрид Вестфаль, начальник штаба 7-й танковой дивизии. — Наши пехотные подразделения держатся уверенно. По сравнению со вчерашним бегством дивизии СС «Мёртвая голова»…

— Зигфрид, оставьте, — перебил его Роммель, не повышая голоса. — Мы всё это видели. И понимаем ваше раздражение. И даже разделяем его. Подготовьте наш рапорт. С аккуратной, повторяю, аккуратной критикой их действий. Нам незачем открыто ссориться с СС.

Он чуть повернул голову, не отрывая взгляда от дороги, по которой тянулась колонна снабжения.

— Но у них была своя война, а у нас — своя. Они отступили, потому что не знали, что делать дальше. Мы идём вперёд, потому что не собираемся останавливаться. И это единственная разница, которая сейчас имеет значение.

Вестфаль кивнул, но не сразу.

— Противник действует осторожнее, чем вчера.

За всё приходится платить. Особенно за доверие фюрера.

Сейчас Роммель позволил себе минуту паузы и просто стоял, глядя на деловой пейзаж войны — полевые кухни, колонны снабжения, размеренное движение тыла, без которого не бывает ни скорости, ни побед.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

«Бостон» плавно, почти лениво наклонил нос к земле, заходя на тыловую колонну, раскорячившуюся на дороге, как растянутая гусеница, не решившая, в какую сторону ползти.

— Кокс! Давай триста метров! Это минимум высоты, что есть на прицеле! — взорвался в шлемофоне возбуждённый голос штурмана. — И триста километров скорости! Иначе хрен знает куда попадём!

— Если мы вообще куда-то попадём, — добавил он уже тише, бурча себе под нос.

Не так он представлял своё первое бомбометание. Их учили летать красивым и ровным строем, с высоты, недосягаемой для зениток, и под прикрытием истребителей. Ровная линия горизонта, аккуратные отметки на карте, цель, неторопливо заползающая в прицел. И море времени.

А тут — триста метров, вся немецкая зенитная артиллерия под тобой, мелькающий пейзаж и безумный пилот, смеющийся позади.

— Мы зайдём медленно и печально, — спокойно ответил пилот, и «Бостон» послушно сбросил газ, выравниваясь и переходя на горизонтальный и прямолинейный полёт.

— Кокс! — штурман на секунду оторвался от прицела и прилип к остеклению. — Смотри, выше нас, впереди по правому борту, группа самолётов.

— Давно вижу. Восемьдесят седьмые. «Юнкерсы». Хана английским танкам, — с сожалением протянул пилот. — Эх, нет у нас пушек в носу, кроме твоей пукалки.

Штурман на мгновение аж потерял дар речи и недобро подумал: «Ну точный псих. Истребитель проклятый, и тут, на бомбардировщике, ему атаковать нужно. Пушки ему в носу подавай».

— Влево пять. Ещё чуть. Держи так. На курсе. — Эмиль мгновенно вернулся к своей основной профессии и прилип к прицелу.

Высотомер замер, дрожа на трёхстах метрах высоты. Скорость подошла к отметке — триста — и тоже впала в спячку. Цель в сетке прицела больше не прыгала, а неслась ровно навстречу, как по линейке.

Колонна росла в окуляре. Машины, бочки, грузовики, полоска дороги. Всё вырастало на глазах и было слишком близко, слишком живо, слишком реально.

Самолёт с рёвом двигателей заходил на цель.

— Три… два… один… сброс! — вслух считал Эмиль, впервые в жизни нажимая на электросбрасыватель этой боевой математики.

Самолёт чуть вздрогнул. Три бомбы дисциплинированно ушли вниз — он это почувствовал всем телом.

— Чёрт! Одна не сошла! Отказ!

Он дёрнулся, едва не ударившись лбом о прицел. В кабине стало тесно и жарко. Руки сами метнулись к аварийному механическому сбрасывателю.

Вот только сейчас, почему именно сейчас, она решила застрять.

— Да пошла ты…

Эмиль схватил рукоятку и со всей накопленной за учебные месяцы нежностью резко рванул её на себя.

Хрясь!

Самолёт ещё раз ощутимо дёрнулся. Что-то металлическое под брюхом дрогнуло, потом сорвалось.

— Пошла! — выдохнул он.

Четвёртая бомба нехотя оторвалась и отправилась в свободный полёт вслед за товарками, как запоздавший ученик, который всё-таки решил, что сегодня стоит посетить школу.

— Лейтенант! — раздался сзади взволнованный голос Анри.

Он почему-то всегда обращался к Коксу по званию, хотя по уставу докладывать следовало Эмилю. Но как-то само собой вышло, что старшим в экипаже оказался новенький австралийский пилот. Видимо, по степени отваги и безрассудства.

— Сзади слева, высоко! Вижу до десятка истребителей!

В кабине стало очень тихо.

— Немцы? — коротко спросил Эмиль, не отрывая взгляда от колонны прямо под ними.

— Да, похожи на них. Пока далеко и не видно.

— Прекрасно, — спокойно ответил пилот. — Значит, господа, сегодня у нас насыщенная культурная программа.

22 мая 1940 года. Пригороды города Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Роммель уже почти убедил себя, что кризис позади. Он стоял, глядя на умиротворяющий пейзаж тыловой суеты: колонны снабжения, его аккуратно расставленные и замаскированные штабные бронетранспортёры, кухню, дымящую по всем правилам, и выстроившийся на обед личный состав танкового батальона. Всё правильно работало, всё двигалось, всё было на своих местах.

Особенно успокоила его взор лениво проплывшая в паре километров эскадрилья пикировщиков. Юнкерсы шли красиво, ровно, как на параде. Всё-таки, надо признать, Люфтваффе образцово выполняло свои обязанности, добродушно решил Роммель. Мир снова обретал хорошо организованную немецкую структуру.

И именно в этот момент над линией тополей, стоящих метрах в двухстах, показался самолёт. Толстенький зелёный огурчик с крыльями, идущий низко и абсолютно уверенно.

Метров на трёхстах, прикинул Роммель, глядя на приближающийся самолёт.

Самолёт шёл ровно, словно просто пересекал чужое небо по своим делам. Несколько долгих секунд ничего не происходило. Огурчик просто летел, и в этой паузе даже возникла нелепая надежда, что он пролетит мимо.

Потом от него отделились три крошечные капли.

Стоящая метрах в трёхстах зенитка судорожно дёрнула своим тонким хоботом. Расчёт запрыгал вокруг, выкручивая маховики. Видимо, сначала орудие решило, что это свой. Потом — что не свой. Потом уже просто не успело ничего решить.

Немецкая кухня всё так же спокойно дымила, как будто происходящее её не касалось, и распространяла вокруг себя сводящий с ума аромат дисциплины и гороха.

Через несколько секунд от самолёта отделился ещё один предмет.

Роммель смотрел на падающие точки почти заворожённо. В этом медленном падении было что-то гипнотическое — они снижались спокойно, почти величественно, не торопясь, как будто у них было достаточно времени. Четыре секунды. Пять. Потом он всё-таки опомнился и резко упал в пыльную траву.

Четыре стокилограммовые бомбы — не стратегический аргумент.

Но когда они падают в тылу, в районе цистерн, бензовозов и аккуратно сложенных ящиков с боеприпасами, даже такая арифметика начинает звучать убедительно. Особенно на глазах приникшего к земле начальства.