700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 3

Но такие вещи не забываются.

Поэтому сегодня он не стал ждать, а просто забрал самолёт из звена управления и полетел снова под Седан. Не потому, что так уж требовала обстановка, французов вчера отлично потрепали, а потому, что надо было доказать. В первую очередь самому себе — что вчера был просто неправильный день. Случайная ошибка.

К вечеру 15 мая воздух над аэродромом стал странно спокойным. Днём здесь гудело всё, что умело летать, штабные офицеры орали над картами, связисты путались в проводах, а механики ругались на моторы так, будто те делали всё назло. Теперь же шум стих, и остались только привычные звуки — ровное дыхание остывающий двигателей и неслышный отсюда гул войны, уходящий на запад, за реку Маас.

Вернер Мёльдерс посмотрел на небо, прищурился и кивнул сам себе. Вечереет. Летом дни стоят долгие и прекрасно подходят для охотников. Лучшее время для тех, кто летает не по расписанию.

— Свободная охота, — сказал он спокойно своему ведущему, словно объявлял сводку погоды. — Высота четыре тысячи метров.

Пара покатилась по полосе и легко оторвалась от земли. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в мягкий свет, при котором самолёты сначала видны идеально, а потом исчезают внезапно и навсегда.

Они взяли курс на юго-запад — Маас уже был форсирован, но фронт ещё не успел принять окончательную форму.

В этот вечер ему ещё не было известно, что где-то на французской стороне, в воздух снова поднимался знакомый ему самолет с не сильно трезвым лётчиком.

15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

В ресторане стало шумно и странно.

А ещё через некоторое время директор ресторана, багровый и в отчаянии, бегал и ругался нехорошими французскими и немецкими словами.

И на аэродроме раздался звонок.

— Алло! Это военная часть? Забирайте ваших проклятых лётчиков и их тигра!

— Простите, кого? — в трубке вежливо помолчали. — Вы пьяны? Это не католическое общество трезвости!

— Я трезв! Я, несомненно, трезв! — заорал директор. — Это вы пьяны, если думаете, что тигры сами приходят на кухню! Это лучший в Лотарингии ресторан, а не цирк-шапито!

— Повторите медленно.

— И да! У нас и так тяжело с мясом! — надрывался директор. — А ваши лётчики заперлись на кухне! Они там поют! Они спорят с тигром! Они уговаривают его не нервничать! И они кормят его моим мясом!!!

В этот момент на кухне действительно было оживлённо. Тигрёнок мирно сидел между мешками с мукой, грыз здоровенную кость и смотрел на происходящее с выражением глубокой жизненной удовлетворённости. Лёха, обняв полосатого и слегка заговариваясь, объяснял ему тонкости международного положения. Роже, немного шатаясь, дирижировал половником, а Поль пел, жаря «стейки в перечном соусе», часто поливая их коньяком.

— Если бы не семья, я бы пошёл в повары! Но! Ты понимаешь, Кокс, невместно! Смотри, надо буквально три капельки коньяка прямо перед готовностью… — рука командира, привыкшая к штурвалу и гашеткам, дрогнула, и приличная порция коньяка щедро оросила готовые стейки.

Поль задумался на секунду, а потом произнёс:

— Это новое слово в кулинарии! Очень популярно! Прошу к столу!

— Понимаешь, полосатый, — в это время говорил Лёха, — у нас тут война, а ты зверь нейтральный. Так что давай без резких движений.

Тигр чихнул и облизнулся.

— Ты, Кокс, несомненно, был дриссиром… дрис… ров-щиком! В этой своей, прошлой жизни! Видал, — обрадовался Роже. — Этот блохастый шерстяной мешок согласен!

Тигрёнок получил свою порцию стейка в натуральном исполнении, не испорченную температурой, коньяком и кулинарными способностями Поля.

Когда на кухню ворвались военные и настоящий укротитель из цирка, тигр сел, поднял голову, подумал и рявкнул, что было сил. Видно, он совершенно не желал прощаться с такими прекрасными своими новыми друзьями.

Лёха честно попытался отдать честь, но промахнулся и дал Роже в глаз. Роже заявил, что директор ресторана всё врёт, тигр пришёл сюда сам и вообще вёл себя прилично.

— Мы его просто накормили, — добавил он. — Из гуманизма.

Тигра увели. Лётчиков тоже.

Вечер 15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

Капитан Монрэс орал так, будто собирался взять Берлин одним только голосом.

Он перечислял грехи с удовольствием и расстановкой. Тут было и нарушение общественного порядка, и пьянство вне службы, и самоуправство, и даже использование военного статуса в гражданском конфликте. На слове тигр он сбился, вдохнул поглубже и начал сначала — уже громче и злее, явно надеясь, что от повторения смысл станет понятнее.

— В другое время, — рявкнул он, — за это бы сидели! Долго! И с пользой для нравственности!

И тут аппарат у него на столе взорвался оглушающей трелью.

Командир группы осёкся на полуслове, посмотрел на телефон так, будто тот собирался укусить, потом на лётчиков и лишь после этого снял трубку.

— Алле.

Он слушал молча. Секунду. Другую. Лицо его заметно осунулось.

— Понял… Да… Нет… Понял.

Он медленно положил трубку.

— Немцы прорвали фронт под Седаном, — сказал он внезапно севшим голосом. — Их танки под Ретелем, сорок километров от Седана! Массовый налёт где-то там. Все в воздух. Немедленно.

Он махнул рукой в сторону стоянок.

Лётчики уже бежали. Фронт трещал, связь рвалась, пехота бросала позиции, приказы противоречили друг другу, а штабы, бежали быстрее пехоты.

Разбираться с тиграми стало решительно некогда.

Глава 2

Порядок против Винни-Пуха и кальвадоса

Вечер 15 мая 1940 года. Кабинет премьер-министра Великобритании, Даунинг-стрит, 10, Лондон.

Лондон встретил вечер привычной серостью. В кабинете на Даунинг-стрит Уинстон Черчилль, всего пятый день как премьер-министр Великобритании, отложил свежий доклад и стал раскуривать свою традиционную сигару. Доклад только что принесли и положили на стол прямо из-под печатной машинки — «ещё тёплый», пошутил Черчилль, — аккуратные стрелки, линии фронта, оптимизм в прогнозах, даже осторожный намёк на перенос войны на территорию Германии.

Реальная война шла ровно с 10 мая, с того самого утра, когда Германия рванула вперёд, а он сам, после отставки Чемберлена, занял этот кабинет.

Телефон зазвонил резко, заставив его дёрнуться и неловко срезать кончик сигары, вызвав короткую и непечатную реплику.

— Поль? — удивлённо произнёс Черчилль, после того как его соединили со звонящим.

Голос Поля Рейно, премьер-министра Франции, был усталым и неожиданно спокойным.

— Уинстон… Мы разбиты.

Черчилль замолчал, задумчиво глядя на карту Франции.

— Что значит — разбиты? Бои идут, мне только что принесли аналитический обзор. Ваши и наши армии в Бельгии…

— Прорыв, — перебил его Рейно. — Немцы вчера прорвали фронт у Седана. Управления больше нет. Мы экстренно пытаемся их остановить.

Наступила долгая пауза. Пять дней войны и пять дней премьерства. И это слово — разбиты — перечёркивало все аккуратные бумаги на столе.

— Я прилечу, — сказал Черчилль.

— Вы нужнее в Лондоне, — ответил Рейно. — Нам сейчас нужны не только слова поддержки. Нам, как воздух, нужны ваши самолёты.

— Ясно, посмотрим, что можно сделать, — уклончиво ответил Черчиль.

Связь оборвалась. Черчилль положил трубку, снова взял сигару и продолжил пытаться её зажечь. Доклад так и остался лежать на столе — абсолютно правильный и уже абсолютно бесполезный.

А в этот самый момент один хреновый попаданец старательно зажмуривал один глаз и дышал чистым кислородом, пытаясь добиться простого и почти недостижимого — чтобы впереди был один прожектор, а не три, и один самолёт, а не целая эскадрилья, возникающая из ниоткуда. Его командир, капитан Поль, упорно норовил разделиться и летать сразу на двух, а то и на трёх машинах, каждая из которых вела себя независимо и крайне фривольно.