700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 33

— Иначе к утру мы тут даже следов на траве рискуем не обнаружить, — в сердцах высказался командир экипажа.

Это прозвучало почти героически, если не учитывать степень разлада, поразившего французскую командную систему, словно раковая опухоль.

Лёха же, сопровождаемый Анри, решил использовать стихийно возникшее окно безделья, выяснить свой актуальный статус в бардаке французской авиации и заодно попробовать ещё раз дойти до советского посольства.

От Ля-Бурже до города ходили пригородные поезда Северной железной дороги, до Gare du Nord, а оттуда было недалеко и до его парижских целей.

Они забрались в вагон, где вперемешку ехали военные, женщины с узлами, деловые господа с портфелями и ещё миллион странных персон из всех углов французской жизни.

Анри задумчиво произнёс:

— Какие у тебя планы в Париже?

— Очень хороший и своевременный вопрос, Анри! Я ещё над ним не думал! — смеясь, ответил Лёха.

— Ну… если у тебя будет время… — замялся Анри, затем решился и, смущаясь, продолжил: — Пойдём сходим в Мулен-Руж…

И, неправильно истолковав удивлённое выражение лица нашего героя, стрелок поспешил пояснить:

— Нет, не волнуйся! У меня там есть связи и деньги, нас пустят!

Паровоз дал свисток, поезд дёрнулся и покатил к столице, которая ещё жила, ещё светилась витринами и ещё делала вид, что никакой войны нет и в помине.

21 мая 1940 года. Рейхсканцелярия. Берлин.

А несколькими днями ранее…

Альфред Розенберг, руководитель Управления внешней политики НСДАП и уполномоченный фюрера по надзору за мировоззренческим воспитанием партии, стоял чуть в стороне от длинного стола, прижав руки к бокам, будто ему только что выдали погоны. Военным он не был — форму носил партийную, а власть его была идеологической.

В присутствии старых партийных хищников он всегда чувствовал себя неуютно — прибалтийский немец, интеллектуал среди грубых ветеранов путчей. Формально — рейхсляйтер, идеолог, архитектор мировоззрения. Фактически — человек, которому каждую неделю приходилось бороться за реальное влияние и доказывать, что он полезен не только как автор трактатов.

Адольф Гитлер остановился у карты Франции. Он любил карты. Они позволяли передвигать будущее одним пальцем.

— Розенберг, как продвигается ваша культурная миссия? Что с ценностями Франции?

Вопрос прозвучал почти рассеянно, как если бы речь шла о текущих поставках. Но пауза после слов была слишком точной, чтобы считать её случайной.

Розенберг слегка поклонился.

— Мой фюрер, ещё до начала кампании наши агенты влияния вовремя внедрили французским чиновникам мысль о необходимости эвакуации крупнейших произведений искусства. И те, сами того не осознавая, действовали по предложенному нами плану. Основные ценности вывезены из Лувра в три замка.

Он подошёл к карте и аккуратно коснулся её кончиком карандаша.

— Замок Шамбор — долина Луары, сто пятьдесят километров к югу от Парижа.

— Замок Валансе — около двухсот километров от столицы, также в долине Луары.

— Замок Сурш — недалеко от Ле-Мана — примерно те же двести километров.

— Прекрасно. Я вижу, вы хорошо справляетесь, — произнёс Гитлер, прищурившись и разглядывая карту, словно видел сквозь бумагу перевезённые сокровища культуры. — Нельзя оставлять культурное наследие Европы без надзора. Франция утратила самостоятельность в истории, а вместе с ней — право быть её хранителем. Сокровища цивилизации должны находиться там, где есть порядок, сила и понимание их значения.

Герман Геринг стоял чуть в стороне, у окна.

Он не перебивал, не задавал вопросов и не уточнял. Только лениво покачивал головой и разглядывал карту Франции, запоминая детали. Когда Розенберг закончил перечисление замков, Геринг едва заметно усмехнулся.

Он уже видел аэрофотоснимки. Люфтваффе фотографировала всё — мосты, дороги, станции, замки. И транспорт из Парижа к замкам в долине Луары тоже попал в объективы камер.

«Культурная миссия», — подумал он. — Этот теоретик собирается каталогизировать Европу.

Розенберг кивнул, стараясь не выдать облегчения. Одобрение фюрера было редкой валютой — её выдавали нечасто.

21 мая 1940. Управление внешней политики НСДАП.

Позднее, в своём кабинете в Управлении внешней политики НСДАП, Розенберг позволил себе немного расслабиться. И именно в этот момент адъютант постучал и, дождавшись разрешения, вошёл и, заметно волнуясь, доложил:

— Господин рейхсляйтер… срочное донесение из Франции. Основные коллекции действительно прибыли в Шамбор. Однако…

Розенберг медленно поднял взгляд.

— Что значит «однако»?

— «Мона Лиза» отсутствует. В замке находится фальшивка — копия, причём низкого качества. Хотя по всем документам проходит как оригинал. Сам оригинал, по словам источника, туда не поступал.

В кабинете стало тихо.

— Вы уверены?

— Источник проверенный, господин рейхсляйтер.

Розенберг прошёлся вдоль стола. Гитлер лично интересовался символами. «Мона Лиза» — не просто картина. Это эмблема Франции, её бесценный шедевр мирового искусства.

— Подготовьте группу. Небольшую, из проверенных людей. Нам необходимо срочно установить местонахождение оригинала до того, как фюрер задаст следующий вопрос. И желательно — спасти картину и вывезти её в Германию.

Вечером того же дня состоялся занятный телефонный разговор.

Берлин уже темнел, когда Альфред Розенберг велел соединить его с рейхсмаршалом.

Связь устанавливалась не сразу, и вскоре на том конце трубки ответил густой, с лёгкой ленцой голос.

— Розенберг? Чем грубый солдафон может быть полезен делу спасения всей европейской культуры?

Геринг умел говорить так, будто делает одолжение уже тем, что слушает. Слова были вежливыми, интонация — почти издевательской.

Розенберг выпрямился, хотя собеседник его не видел.

— Речь идёт о некоторых мероприятиях в районе Луары. Личное поручение фюрера. Требуется присутствие небольшой группы. Вопрос носит идеологический характер.

Пауза. Где-то на другом конце линии звякнул бокал.

— Идеологический? — лениво переспросил Геринг. — Собираетесь агитировать баранов или коров, записывать в партию, Розенберг?

— Если фюрер посчитает это необходимым, — сухо ответил Розенберг, — то да, даже агитировать баранов.

Геринг усмехнулся.

— Любопытно. Обычно бараны не требуют транспортировки силами люфтваффе.

— Это особые бараны, рейхсмаршал, — произнёс Розенберг, теряя терпение.

— Конечно, мой дорогой Розенберг. Люфтваффе всегда готова содействовать культурному развитию… баранов. Я выделю транспорт и одного из лучших офицеров для координации.

«Офицера», — зло повторил про себя Розенберг. Он прекрасно понимал, что это означает.

— Благодарю вас, рейхсмаршал.

— Мы все служим одной великой цели, — мягко произнёс Геринг, мысленно добавив: пополнения моей коллекции.

Трубка легла на рычаг.

Розенберг остался стоять в тишине кабинета, физически ощущая всю неадекватность ситуации.

А в Каринхалле Геринг вызвал начальника разведки люфтваффе, генерал-лейтенанта Йозефа Шмида по прозвищу «Беппо».

— Посадите аналитиков изучить снимки Шамбора и окрестностей Ле-Мана. И отберите троих толковых людей для работы во Франции.

— Из парашютистов? — уточнил Шмид.

Геринг скривился.

Шмидт был предан лично ему, как служебная овчарка, но мыслительные процессы у него шли с заметным проскальзыванием. Он умел отдавать приказы, строить людей и чертить стрелки на карте, но когда разговор заходил о тонкой игре между ведомствами или о том, зачем вообще всё это затевается, в глазах у него появлялось выражение человека, которому внезапно предложили обсудить философию.

Геринг это ценил. Преданность — безусловная. Инициатива — строго дозированная. Думает медленно, но слушается быстро. Идеальный подчинённый для сложных времён.

— Нужны двое для силовой поддержки — из штурмовиков, желательно прошедших Голландию. И один офицер из разведки. Умный. С опытом работы на чужой территории. Чтобы умел входить в контакт, вербовать, договариваться и исчезать, если потребуется.