700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 38

Очень вооружённо. И даже без оружия.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Ведомство же Гейдриха — СД — подслушав обе конкурирующие структуры — и партийцев Розенберга, и лётчиков Геринга, — поступило проще. Оно отправило одну короткую и дешёвую телеграмму в Швейцарию. Без поэзии, без фанфар. Всего несколько строк.

Разведчики вообще люди прижимистые. Не только от жадности — от наличия опыта. Потому что потом замучаешься отписываться, куда в процессе «установления факта наличия остутствия объекта» внезапно испарились материальные ценности на пару миллионов франков. Попробуй-ка напиши в отчёте, что после осмотра шпиля собора картины исчезли сами по себе.

И теперь швейцарско-подданный доктор искусствоведения Карл-Хайнц Факен, сорок один год, по совместительству целый оберштурмфюрер СС, шёл по набережной Сены в глубокой задумчивости, аккуратно обходя лужи, как человек, которому поручили измерить температуру истории.

В Париже в конце мая 1940 года было удивительно тихо по вечерам. Тихо не в смысле спокойно, а в том смысле, когда люди стараются говорить тише, чем думают. В кафе шептались. Газеты складывали аккуратно, передовицами вниз. Полицейские смотрели вслед чуть дольше обычного.

Формулировка телеграммы была сухой и скучной: подтвердить достоверность сведений, установить фактическое местонахождение, немедленно изъять.

Никаких восклицательных знаков и никаких драм. Просто и со вкусом разведки.

Мона Лиза, согласно официальной французской версии, давно уехала в провинцию. Очень торжественно уехала и очень секретно. С ящиками, печатями, свидетелями, почти с оркестром. Но слишком торжественно и слишком секретно.

Факен не любил чрезмерную театральность. Он преподавал студентам, что подлинное искусство, как и деньги, не кричит, оно любит тишину.

Он жил в Париже, и весь бомонд знал швейцарского представителя по вопросам страхования частных коллекций искусства. У него были визитки, аккуратный серый костюм и безупречный французский с лёгким оттенком.

В первый же день он позавтракал с одним уважаемым господином, затем пообедал с другим, не менее уважаемым месье и, наконец, поужинал с третьим, в высшей степени достойным джентльменом. В результате уже на следующий день его можно было заметить прогуливающимся по Лувру с выражением человека, который размышляет о светотенях на пустых местах, оставшихся от исчезнувших шедевров. Он не спрашивал о Моне Лизе. Он вообще не говорил про искусство. Он интересовался системой отопления. Спрашивал о влажности. О том, как в галереях и подвалах поддерживается температура.

— В подвалах? — удивился директор музея.

— Страховщики очень щепетильны, — улыбнулся Факен.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Стрелка разбудить не удалось. Он спал с убеждённостью человека, который твёрдо выполнил свой долг перед отечеством и бутылкой. Поэтому мастерскую Поля Бельмондо покинула примечательная процессия, несущая плоские деревянные ящики.

С утра Поль и смотритель Анри уже успели смотаться в Лувр, отнеся первую партию, и теперь им предстояло дотащить оставшиеся три ящика — почти метр длиной, сантиметров восемьдесят шириной, толщиной с хорошую ладонь и весом под двадцать килограммов каждый. Ящики были не столько тяжёлыми, сколько неудобными и упрямыми, каждые десять шагов напоминая о своем существовании поклаженосцу.

Впереди вышагивал сам скульптор — широкоплечий, решительный, изящно таща на плече ящик, размером с приличную дверь от буфета, только тоньше. Весил он ровно столько, чтобы чувствовать себя героем, но ещё не звать соседа.

Следом шагал смотритель Анри Дюваль. Из уважения к возрасту ему позволили не геройствовать — он шёл налегке.

Замыкал процессию молодой австралиец, нагруженный как ишак, — два ящика сразу, по одному под каждую руку. Он шёл серьёзно, сосредоточенно, слегка покачиваясь и стараясь не упасть.

А вокруг них носился семилетний Жан-Поль — сын скульптора, ходячая катастрофа, мальчишка с неистощимой энергией. Он хватал обрезки досок, примерялся к ящикам как к щитам, объявлял себя гладиатором и периодически требовал выдать ему что-нибудь «настоящего размера».

Процессия двигалась по улице с достоинством похоронной команды и сосредоточенностью заговорщиков. Никто из прохожих не догадывался, что внутри этих аккуратных ящиков покоится улыбка, размноженная по всем правилам искусства и готовая в любой момент стать причиной международного недоразумения.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Обещанного грузовичка им, разумеется, не досталось. Ну а где вы видели, чтобы в военной авиации всё было вовремя, по расписанию и без приколов. Пилоты «Шторьхов» свою часть работы выполнили безупречно — лёгкие самолётики аккуратно выгрузили ночью команду «экспертов» на поле в пригородах Парижа и честно улетели обратно, оставив их наедине с судьбой и французской организацией.

Французские контрагенты, впрочем, не то чтобы облажались — они просто проявили национальный характер. Вместо двух обещанных грузовичков на двух партийцев и трёх парашютистов прибыл один. Маленький. Канализационный. Не бочка ассенизаторов с фекалиями, а скромная техничка ремонтной бригады из подземелья. На борту красовалась надпись: Service Municipal — Les Héros des Égouts, а рядом — бодро улыбающийся мужик в кепке, засунувший одну руку по локоть в унитаз и показывающий большой палец вверх другой, не сомневаясь, что именно так и выглядит счастье.

Мюллеру повезло больше всех — он сразу залез за руль. Крюгер устроился рядом, с видом человека, которому поручили инспектировать парад. Остальным повезло меньше — им досталось кузовное пространство с инструментами и лёгким ароматом городской цивилизации.

Через сорок минут бледных, слегка пованивающих и нервных «экспертов по живописи» от Розенберга высадили у центрального подъезда Лувра. Выяснилось, что всю дорогу Рот жизнерадостно рассказывал о методах ведения допроса пленных в полевых условиях — с демонстрацией на собственных пальцах, что особенно впечатляло в условиях ограниченной вентиляции.

Грузовичок весело перднул ужасающим выхлопом, бодро потрясся и, сияя улыбкой своего нарисованного героя, покатил к чёрному входу, оставляя за собой аромат служебного оптимизма.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Через полчаса процессия из двух французов, одного австралийца, мучающегося с похмелья, и мальчишки величаво протиснулась мимо старичка-вахтёра у чёрного входа и, с достоинством носильщиков мирового наследия, дотащилась до приёмной уже давно отсутствующего директора Лувра.

— Это со мной, по распоряжению директора, — сказал Анри, поздоровавшись с престарелым охранником.

Вахтёр посмотрел на ящики, на Кокса, на мальчишку и философски кивнул.

— Сейчас все по делу, а потом галоши пропадают, — ответил он.

В приёмной Поль внезапно вспомнил о совершенно неотложных делах.

— Дорогие мои, — произнёс он с теплотой человека, которому срочно надо уйти, — искусство не ждёт.

Он с чувством пожал Анри руку, величаво кивнул Коксу и строго посмотрел на сына.

— Жан-Поль, домой к обеду. И не пропусти свой бокс.

— А если будет война? — деловито уточнил мальчишка.

— Война подождёт. Мама будет очень сердита, если её луковый суп остынет. Я бы не стал испытывать её терпение, — отрезал Поль и испарился с той лёгкостью, с какой скульпторы обычно уходят от физического труда.

Кокс в этот момент затаскивал свои два ящика и размышлял о природе тяжести, когда в него на полном ходу врезался Жан-Поль, изображавший то ли гладиатора, то ли десантника, штурмующего крепость.

— Ура-а-а!

Австралийский Кокс с грохотом повалился на пол.

— Мать честная… — пробормотал Лёха, пытаясь вспомнить, в какой стране находится.

Ящики отозвались тревожным деревянным стоном и подозрительным хрустом. Мальчишка радостно взвизгнул и исчез среди бесконечных коридоров и пустых залов, как маленький дух грядущего кинематографа.

— Жан-Поль! — возмущённо крикнул ему в след Анри Дюваль.