Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 133

Марволо Гонт хвастался древностью рода и связью со Слизерином, но жил в крайней нищете. Это не было изначальным состоянием семьи — это был результат падения с большой высоты. Их богатство когда-то было реальным, основанным на связи с королевскими домами, на поддержке династий через магию, на платежах за молчание. Когда все это закончилось, Гонты не смогли адаптироваться, продолжая жить прошлым величием.

И теперь, спустя шесть веков после первого герцога Ланкастер, вся эта запутанная история замыкалась на одном мальчике. Томе Реддле, сироте из лондонского приюта, который пока не знал ни о волшебной крови, текущей в его жилах, ни о королевской, ни о том, какое наследие он несет.

Через него сходились две линии — чародейская, идущая от Слизерина и Певереллов, и сквибско-магловская, идущая от Джона Гонта к десяткам аристократических семей. Ирония была в том, что по первой части Морфин Гонт, а после него и сам Том, являлись старшими родственниками для всех магловских потомков английского принца. Даже если те не догадывались о существовании этой связи. Хотя это и спорное утверждение, учитывая обстоятельства.

Мальчик, растущий в нищете, окруженный равнодушием и враждебностью, оказывался носителем двух величайших кровных линий. Прямой потомок Основателя Хогвартса и дальний родич европейских королей. Вселенная определенно обладала извращенным чувством юмора, создавая такие контрасты.

Я отложил последний пергамент и потер лицо ладонями, ощущая усталость, накопившуюся за часы чтения. Голова гудела от обилия информации, от масштаба исторических событий, от понимания того, насколько глубоко переплетены чародейский и магловский миры, даже когда кажется, что они существуют раздельно.

Все факты биографии герцога Ланкастер укладывались в теорию чародейской интриги без единого противоречия. Подозрительные обстоятельства рождения, упорные слухи о незаконности, необычная внешность, огромное богатство, покровительство религиозным реформаторам, военные кампании против католических держав — каждая деталь находила свое место в общей картине. Если принц действительно был сквибом, подкинутым в королевскую семью, то волшебники совершили один из самых успешных долгосрочных проектов в истории. Через одного младенца получили влияние на судьбы Европы на шесть столетий, подорвали легитимность королевских династий и способствовали ослаблению Рима, преследовавшего магов.

И теперь эта история выходила на новый виток, замыкаясь на Томе Реддле. Что это означало для нас, для попытки помочь мальчику? Давала ли эта информация какие-то рычаги, возможности? Или просто объясняла, почему ситуация настолько сложна — слишком много исторических слоев, слишком много заинтересованных сторон, слишком много последствий любого действия?

За окном стояла глубокая ночь, тишина и темнота. Я провел несколько часов за изучением документов, и усталость начала давать о себе знать — глаза слипались, буквы на пергаменте расплывались, спина ныла от долгого сидения. Внизу послышались шаги — Роберт, по всей видимости, закончил работу в мастерской и поднимался спать.

Завтра нужно обсудить все это с ним и Альбертом. Но уже сейчас, отложив последний пергамент, я начал понимать истинную цель их исследования. Обмолвки двоюродного деда о «перспективных семействах», вопросы отца о том, «насколько широко распространилась кровь» — все это складывалось в четкую картину. Они искали не просто подтверждение теории. Они искали конкретные аристократические семьи прямых потомков Джона Гонта, куда можно было бы определить Тома. Законных родственников, пусть и невероятно дальних, через которых мальчик мог бы получить достойное будущее в магловском мире. Не исключено, что такой вариант позволил бы соблюсти последнюю волю Меропы — она оставила сына в магловском приюте, желая ему жизни вне волшебного мира, и размещение Тома в аристократической семье родственников-сквибов вполне соответствовало бы этому желанию.

Но была и другая возможность, еще более интересная. Если все потомки 1-го герцога Ланкастер технически являлись сквибами, несущими волшебную кровь, то за семь столетий хотя бы в некоторых линиях дар мог бы пробудиться снова. Дети, внуки, правнуки — статистически кто-то из них обязан был родиться волшебником. И эти маги были бы родственниками Тома, пусть и через запутанную сеть поколений. Относительно близкие родичи по крови и магии, которых тоже следовало рассмотреть в качестве возможных усыновителей. Семьи с аристократическими корнями, знающие о своем происхождении от древнего рода…

Вопросов было множество, ответов пока мало. Но одно стало ясно с абсолютной определенностью: история Тома Реддла оказалась гораздо сложнее и глубже, чем я предполагал. Это была не просто история сироты с даром. Это было пересечение древних родов, королевских кровей, многовековых интриг и последствий решений, принятых семь столетий назад.

Глава 54. Чувство долга

Скрип половиц под моими ногами разносился по опустевшему дому гулким эхом, словно я шагал не по деревянному полу, а по барабанной перепонке какого-то невидимого великана. Роберт ушёл через камин час назад — зелёное пламя вспыхнуло, поглотило его силуэт с дорожной сумкой, а потом затихло. Тишина давила на плечи тяжестью невысказанных слов. Я остановился посреди гостиной, прислушиваясь к звукам дома: мерное тиканье часов в углу, потрескивание углей в камине, шелест ветра за окном.

Одиночество обрушилось на меня не постепенно, а сразу, как ушат ледяной воды — резкое, неприятное, заставляющее сжаться внутренне. Обычно я не боялся оставаться один, но сейчас безлюдность комнат ощущалась иначе, наполнялась каким-то особенным смыслом, который я не мог игнорировать. Дело было в том, что в последнее время папа стал уезжать чаще, задерживаться дольше, возвращаться еще более уставшим, а я знал — причиной всех этих отлучек оказался я сам. Мои «видения», мои просьбы, моя настойчивость в деле Тома Реддла.

Подошёл к окну, уперся ладонями в холодный подоконник и уставился на зимний пейзаж. Лес Дин выглядел сурово — серое небо нависало над чёрными силуэтами деревьев, снег покрывал землю неровными пятнами, а между стволами тянулись длинные тени. Холодная картина, отражающая то, что творилось у меня внутри.

Вся эта суета началась из-за меня. Роберт Хагрид никогда не узнал бы и не увидел этого мальчика, он ничем ему не обязан. Но папа делает это ради меня — потому что я попросил, потому что он поверил моим «пророчествам», потому что я его сын.

Эта мысль жгла изнутри хуже любого огня, сдавливала грудь тяжёлым комом. Я взрослый человек в детском теле, я прожил целую жизнь до попадания сюда, я знаю, что такое ответственность, и именно поэтому не могу закрыть глаза на то, чем оборачиваются для папы мои просьбы. Отец мотается по библиотекам и архивам, пока его обязанности выполняют коллеги; галеоны уходят на подкуп чиновников, семейный бюджет тает, даже его традиционная рождественская премия достаётся тем, кто замещает его на работе.

Справедливо, конечно, но от этого не становилось легче. Наоборот, становилось тяжелее — я замечал, как Роберт возвращается с тёмными кругами под глазами, как пересчитывает монеты перед очередным отъездом, морщась при виде опустевшего кошелька.

А что делаю я? Сижу дома, лишь минимально работаю в мастерской, а все остальное время слушаю радио, читаю книги, размышляю о будущем — не приношу ни гроша дохода, не помогаю практически ничем, кроме своих сомнительных «видений».

Иждивенец — вот точное слово, и это чувство обжигало невыносимым стыдом, особенно острым потому, что в прошлой жизни я никогда не был таким. Я всегда зарабатывал сам, оплачивал счета сам, гордился своей автономностью. А сейчас? Я не могу даже купить отцу пива в благодарность, не могу компенсировать хотя бы часть того, что он тратит на мои прихоти.

Сжал пальцы на подоконнике сильнее, чувствуя, как дерево впивается в ладони. Эта мысль не давала покоя последние дни, превращалась из смутного дискомфорта в отчётливое требование действовать. Я не имею права оставаться чистым потребителем, когда у меня взрослый ум и знания целой прожитой жизни. Должен быть способ применить это преимущество.