Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 149

Вокруг царило полное, абсолютное запустение. Бурьяны стояли стеной по пояс, скрывая фундамент, подбираясь к самым дверям. Не было видно ни малейших признаков хозяйства — ни огорода, ни скотины, ни даже поленницы дров или ведра для воды.

— Это было не просто жилище бедняков, Руби, — тихо сказал Роберт. — Бедность не порок, я видел много бедных домов, где чисто и уютно. Это было логово. Логово существ, окончательно потерявших связь с цивилизацией и человеческим достоинством. Там не пахнет жильем. Там пахнет затхлостью и тленом. Зрелище было настолько мрачным и безнадежным, что даже я передернул плечами. От этого места исходит ощущение… неправильности. Искаженности.

Но самым жутким в их рассказе стало описание хозяина этого поместья, которого они наблюдали с безопасного расстояния, скрытые надежными дезиллюминационными чарами среди деревьев, боясь выдать свое присутствие даже дыханием. Альберт рассказывал, как на скрипучий порог выполз человек. Его с трудом можно было назвать мужчиной в расцвете сил, хотя по документам ему было едва за тридцать. Грязные, сальные волосы, свалявшиеся в колтуны, падали на лицо, скрывая бегающие, безумные глаза, в которых не было ни капли разума. Одежда представляла собой лохмотья, которые постеснялся бы надеть даже самый опустившийся лондонский бродяга из трущоб.

Он сидел на прогнивших ступеньках, прижимая к себе пустую бутылку из-под дешевого пойла, и разговаривал. Не сам с собой, а с огромной, толстой змеей, гадюкой, лениво обвившейся вокруг его предплечья.

— Он шипел, Руби, — голос дяди дрогнул, и в нем прозвучало неподдельное, глубокое отвращение. — Я слышал о змееустах, читал в старых книгах, это считается редким даром… Но видеть это вживую… Это звучит не как человеческая речь. Это скрежет камня о камень. Это шипение пара из разлома земли. Он гладил эту тварь по чешуйчатой голове и жаловался ей на жизнь, перемежая жалобы проклятиями на английском в адрес всего света, маглов, Министерства, погоды.

Роберт добавил важную деталь, которая окончательно сформировала портрет Морфина в моем сознании. Это касалось не только бедности, но и самой природы магического фона в этом месте.

— По моим наблюдениям, этот человек не просто опустился на социальное дно. Он деградировал ментально и, что важнее, магически. Вокруг дома не чувствовалось следов защитных чар — ни магглоотталкивающих, ни сигнальных. Но самым ярким доказательством служило электричество.

Отец сделал паузу, подчеркивая важность этого наблюдения.

— Литтл Хэнглтон электрифицирован, провода тянутся к каждому дому, и даже в поместье Реддлов на холме свет горел ровно, без миганий. Ты знаешь, Руби: если бы в лачуге Гонтов проводились серьезные темные ритуалы, если бы там постоянно творилась мощная родовая магия, как утверждают слухи о «наследниках Слизерина», трансформаторная будка в деревне взрывалась бы каждую неделю, а лампочки у соседей лопались бы от скачков напряжения. Магия такой силы не уживается с током. Но здесь… Тишина. Свет горит ровно. Это значит, что ни Морфин сейчас, ни Марволо до него не проводили никаких серьезных ритуалов ни над собой, ни над землей. Они — пустышки, чья магия ушла в свисток, в пустые словесные, а не магические проклятия и разговоры со змеями.

— Морфин — агрессивный, психически нестабильный маргинал с ножом на поясе и палочкой, которой он, вероятно, пользуется реже, чем кулаками, — подытожил отец. — Мысль о том, чтобы отдать маленького, уязвимого ребенка на воспитание этому существу… Это не просто риск. Это преступно.

Следующая часть их отчета касалась другой стороны медали — тех, кто по крови был ближе к Тому, но по духу находился от него еще дальше, чем безумные Гонты. Тех, кто жил на другом берегу реки, в другом мире.

Альберт рассказал, как они, продолжая играть роль столичных чиновников, спустились в деревню и зашли в местный паб. Там, угостив нескольких завсегдатаев пивом и применив легкие, почти незаметные Конфундусы для развязывания языков, они выслушали историю «странной семейки» с холма.

Люди вспоминали Гонтов с суеверным ужасом, смешанным с брезгливостью. Они рассказывали, как после возвращения Морфина из Азкабана — который они, не зная сути, называли просто «той тюрьмой для буйных преступников» — он стал еще невыносимее. Он бродил по лесам ночами, пугая запоздалых путников дикими криками и хохотом, воровал кур, и никто не знал, чем он питается, кроме ворованного алкоголя и, возможно, лесной дичи, которую он убивал магией.

— Одна старуха, сидевшая у камина, сказала мне фразу, которая до сих пор звенит в ушах, — Альберт потер переносицу, словно пытаясь стереть неприятное воспоминание. — Она сказала: «Лучше к Гонтам не ходить, сэр. Там проклятое место. Земля там отравлена. Все, кто с ними связывался, плохо кончали». Она помнила Меропу, мать твоего подопечного. Говорила, что девчонка была жалкой. Ходила за водой к ручью, опустив голову, как побитая собака, в рваном платье даже зимой, и вздрагивала от каждого звука, от каждого резкого движения. Марволо, старый глава семьи, бил ее.

Затем рассказ перешел к поместью Реддлов, которое возвышалось над деревней на противоположном холме, словно замок феодала над хижинами крепостных. Контраст был разительным, болезненным, кричащим.

Роберт описывал большой, добротный каменный дом в георгианском стиле, окруженный ухоженным садом, подстриженными газонами и высокой кованой оградой, чьи пики смотрели в небо как копья стражи. За этими воротами угадывалась жизнь, полная комфорта, тепла и достатка. Там работали садовники в форменной одежде, слуги сновали по двору, выполняя поручения хозяев, из труб шел ровный дымок, и все вокруг дышало незыблемой стабильностью и респектабельностью английской аристократии.

Старший Том Реддл, дед нашего сироты, оказался человеком жестким, требовательным и невероятно гордым, держащим в железном кулаке всю округу. Эсквайр, мировой судья, он владел землями на мили вокруг, нанимал половину деревни на работы и участвовал в местной политике, ревностно оберегая честь фамилии и чистоту репутации.

А его сын, тот самый Том-младший, отец нашего мальчика, шесть лет назад ставший причиной грандиозного семейного скандала, теперь вернулся в лоно семьи и жил так, словно ничего не произошло.

— Местные сплетники охотно делились подробностями, стоило только подлить им эля, — усмехнулся Альберт, но глаза его оставались холодными. — Молодой сквайр исчез на несколько месяцев с какой-то бродяжкой, дочерью того самого сумасшедшего из лачуги. Вся деревня гудела. Потом он вернулся один, без жены, потрясенный, жалкий, говоря, что его «опоили» или «заморочили». Отец устроил скандал, грозился лишить наследства, но в итоге принял блудного сына обратно. Кровь не водица, а земли нужно кому-то передавать.

— Через год он женился на девушке из приличной местной семьи, Сесилии или как там ее, — продолжил Роберт. — Но детей у них так и не появилось. Бог не дал, или, может быть, это последствия того самого приворотного зелья, которым поила его Меропа. Кто знает. Сейчас он ведет жизнь типичного сельского джентльмена — управляет поместьем, ездит на охоту на лис, устраивает обеды и блистает на местных балах.

— Он живет там, в тепле и сытости, — голос Роберта стал жестким, и в нем прорезались металлические нотки презрения, которых я раньше не слышал от отца в адрес маглов. — Он бросил беременную женщину без гроша в кармане, посреди Лондона, зимой. Он даже не поинтересовался судьбой ребенка, выжил ли тот, родился ли вообще. Он просто вычеркнул тот эпизод из памяти как дурной сон, как болезнь, от которой излечился. И продолжает наслаждаться своей привилегированной жизнью, пить вино и рассуждать о высоких материях.

Я слушал этот подробный, леденящий душу отчет, и внутри меня закипала холодная, расчетливая ярость, смешанная с горьким торжеством правоты. Пазл сложился. Картина была полной, и в ней, к сожалению, не было места для сентиментальных надежд на счастливое воссоединение семьи, как в рождественских сказках Диккенса.