Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 160

— Еще чаю? — то и дело спрашивал Роберт, подкладывая мальчику добавки. — Ешь, ешь, тебе нужно набираться сил.

Но настоящая перемена произошла, когда пришло время десерта. Роберт заказал Тому кусок шоколадного торта, и когда мальчик отправил в рот первую ложку, я увидел, как у него загорелись глаза. Он явно не был избалован гастрономическими изысками в своем приюте. Это было чистое, незамутненное детское счастье. Кусок исчез с тарелки в мгновение ока, и Том, забывшись, даже облизал ложку, бросив на пустую посуду тоскливый взгляд.

— Понравилось? — с улыбкой спросил Роберт. — Официант! Повторите порцию юному джентльмену.

Когда принесли второй кусок, Том принялся за него с тем же энтузиазмом, но все так же смакуя каждый кусочек. Глядя на это, отец переглянулся с Альбертом, и я увидел в их глазах смесь жалости и решимости накормить этого ребенка до отвала. Роберт снова подозвал нашего «персонального» официанта, но на этот раз его заказ был куда масштабнее.

— Знаешь, дружище, — произнес он, широким жестом обводя рукой витрину с десертами. — Неси всё. Пирожные с кремом, эклеры, тарталетки… Все виды, что у вас есть. Устроим парню настоящий праздник.

Когда стол оказался заставлен тарелками со сладостями, контроль Тома рухнул окончательно. Поначалу он еще пытался есть аккуратно, по этикету, как его учили строгие воспитательницы, но устоять перед горой лакомств было невозможно. Он ел с детской жадностью и восторгом, забыв о приличиях, перемазавшись кремом, и в этот момент он выглядел совершенно обычным, счастливым ребенком. В перерывах между глотками чая он бросал на нас взгляды, полные искренней благодарности, от которой у меня снова защемило сердце.

— Не торопись, не отберут, — усмехнулся Роберт, вытирая салфеткой уголок рта мальчика. — Все, что не съешь сейчас, мы упакуем с собой. Заберешь к себе в комнату, будет у тебя запас на вечер.

Он на секунду осекся, и я понял, о чем он подумал. Принести гору пирожных в приют, полный голодных детей, и съесть их в одиночку — верный способ нажить себе врагов или стать жертвой кражи. В таком месте делиться (или хотя бы делать вид) — это вопрос выживания. Альберт, видимо, пришел к той же мысли, потому что кивнул официанту.

— А чтобы не возникло неловкости перед другими ребятами, — продолжил дед, — мы сейчас соберем отдельную посылку. Для всех ребят. Конфеты, печенье — то, чем можно угостить всех остальных. Это избавит тебя от косых взглядов и лишних вопросов, Том. А твой личный запас… мы упакуем так, чтобы он не привлекал внимания.

Роберт понятливо кивнул и, подозвав официанта, тихо, чтобы не привлекать внимания других посетителей, сделал особый заказ. Через некоторое время на столе и под ним появились плотные бумажные пакеты. В одних лежали коробки с пирожками, пирожными, шоколадом, конфетами и печеньем для общей приютской кухни — чтобы другие дети не завидовали и не задавали лишних вопросов. Но другие пакеты, поменьше и полегче, Альберт многозначительно пододвинул лично к Тому. Там был запас «стратегического провианта»: также плитки хорошего шоколада, мармелад, пастила, а еще орехи и сухофрукты — все то, что может долго храниться в тайнике в комнате и скрашивать серые будни.

— Это лично тебе, Том, — шепнул дед. — Твой запас.

Сытный обед и обволакивающее тепло кафе, наложившиеся на пережитый стресс, сделали свое дело: Том начал откровенно клевать носом прямо за столом, с трудом удерживая глаза открытыми. Стало очевидно, что продолжать разговоры и пытаться выяснить его характер или наклонности сейчас бессмысленно — он был перегружен впечатлениями до предела. Наш визит превратился в хаотичную демонстрацию чудес вместо запланированного осторожного знакомства, но менять что-то было уже поздно.

— Пора возвращаться, — тихо произнес Роберт, расплачиваясь по счету. — Вызовем кэб. Никакой аппарации.

Всю дорогу до приюта Том молчал, прижимая к груди пакет со сладостями, и отчаянно боролся со сном, боясь пропустить последние мгновения этого странного дня. Когда кэб остановился у знакомых чугунных ворот с надписью «Wool's Orphanage», в его глазах снова мелькнула тоска — возвращаться из сказки в серую, холодную реальность было мучительно.

Роберт, заметив этот взгляд, полез во внутренний карман пальто. Всю дорогу он, не вынимая руки, что-то там делал, и я чувствовал слабые всплески трансфигурационной магии. Теперь он извлек результат своей работы — целый зверинец деревянных фигурок. Тут были и крупные, основательные слоны с жирафами, меньшие разнообразные обитатели лесов, джунглей, степей и саванн, а также целая армия миниатюрных, но детально проработанных солдатиков.

— Держи, Том, — он вложил в ладонь мальчика фигурку волка, теплую на ощупь и вырезанную с удивительной, почти ювелирной искусностью. — Это тебе лично. Не для общей игровой комнаты, а только твое. Спрячь и никому не показывай, если не хочешь. Это… вроде талисмана.

Остальные игрушки — тяжелую деревянную кавалерию и зверей — он аккуратно рассовал по пакетам с личными сладостями Тома, надежно спрятав их под слоем коробок.

— Пусть они охраняют твои сокровища, — подмигнул отец.

У самых ворот, пока кэбмен выгружал наш багаж, Альберт присел на корточки перед полусонным ребенком. Убедившись, что рядом нет посторонних ушей, он заглянул мальчику прямо в глаза и произнес то, что было сейчас важнее любых подарков:

— Том, послушай меня внимательно. Мы будем навещать тебя. Регулярно. Слышишь? Мы не исчезнем. И когда придет время, мы найдем тебе настоящий дом. Я тебе обещаю.

Мальчик серьезно кивнул, крепко прижимая к себе свои личные пакеты, в которых были спрятаны сладости и фигурки.

— Я буду ждать, — тихо, но твердо ответил он.

Затем мы прошли через калитку к парадному входу. На крыльце нас уже встретила та же самая нянечка, видимо, высматривавшая воспитанника. Отец вручил ей увесистые пакеты с "общим угощением" для детей, а Альберт, пользуясь моментом, незаметно обновил и усилил ментальное внушение. Женщина расплылась в благодарной улыбке, принимая и подарки, и тот факт, что Том вернулся с целой горой личных вещей, как нечто само собой разумеющееся. Никаких вопросов, никаких подозрений — для персонала все выглядело так, словно мальчика навестили любимые дядюшки, и это было в порядке вещей.

…Мы вернулись домой в нашу «Крепость» уже затемно. Стол был накрыт к праздничному ужину, свечи горели, создавая уют, но наше состояние этому совершенно не соответствовало. Еда не лезла в горло. Контраст между нашим теплым, безопасным домом и той каменной коробкой, в которой мы оставили ребенка, был слишком разительным.

Я отложил вилку и посмотрел на отца и деда.

— И что дальше? — глухо спросил я, озвучивая то, что висело в воздухе. — Что-то вы не то сделали, взрослые. Поставьте себя на его место. Вы дали ему надежду. Открыли, что он волшебник. Показали магию, накормили пирожными до отвала. А потом вернули обратно в серую клетку, к чужим людям. Как-то не так я себе представлял спасение. Теперь ему там будет еще тяжелее. Он будет знать, чего лишен.

Альберт попытался найти оправдание, но его голос звучал неуверенно:

— Но мы же дали ему главное, Руби. Знание. Знание о том, что он не сумасшедший. Это якорь, это…

Он замолчал, осознавая, насколько жалко и неправдоподобно это звучит перед лицом реального детского одиночества. Роберт мрачно покачал головой, наливая себе огневиски на пару пальцев.

— Ты прав, сын, — тяжело уронил он. — Мы разбередили рану. Но теперь назад дороги нет.

Он поднял стакан, и этот жест выглядел не как тост, а как клятва.

— Мы не бросим его. Чего бы нам это ни стоило. Мы его вытащим.

Эпилог первой части

После нашего возвращения из Лондона дом Хагридов, обычно служивший оплотом уюта и тепла посреди заснеженного леса, словно заразился невидимой болезнью, принесённой на подошвах наших ботинок из Ист-Энда. Та жизнерадостная, почти осязаемая атмосфера предвкушения Рождества, которую мы так старательно создавали магией и трудом, испарилась, оставив после себя лишь горький осадок недосказанности и стыда. Праздничный ужин, который должен был стать триумфом моего кулинарного мастерства, прошёл в тягостной тишине, прерываемой лишь стуком вилок о фарфор, а куски запечённой утки застревали в горле, словно напоминая о пресном рагу, которым давились дети в столовой Вула. Роберт, обычно не склонный к излишней сентиментальности, в тот же вечер, не говоря ни слова, снял все трансфигурированные украшения — живые гирлянды, поющих ангелочков и мерцающие огни, — вернув гостиной её суровый, будничный вид. Это был жест капитуляции перед реальностью: невозможно праздновать изобилие, когда ты своими глазами видел абсолютную, стерильную пустоту чужого детства, в которую мы только что вернули живого ребёнка, поманив его чудом и захлопнув дверь перед носом.