Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 17

— В целом, ты прав, — согласился я. — Но и там есть вещи, за которыми стоит присматривать. Например, в лавке «Горбин и Бэркс» будет стоять старый Исчезательный шкаф. Сам по себе он безвреден, но у него есть пара… Если их связать, можно будет тайно проникнуть в Хогвартс, обойдя всю его защиту.

Наш медленный шаг вывел нас на открытое пространство, где впереди, над крышами других зданий, возвышалось огромное белоснежное строение.

— Гринготтс, — так же тихо продолжил я. — Огромный мраморный зал, гоблины в ливреях… А под землей — лабиринты туннелей, вагонетки, дракон, охраняющий самые глубокие сейфы, и Водопад «Гибель воров», смывающий любую иллюзию. И все же… даже это в том будущем, которое я видел, не спасло его от ограбления. Причем одно из них совершила группка недоучившихся школьников.

Именно в этот момент двери кафе-мороженого Флореана Фортескью с мелодичным звоном распахнулись, и на улицу хлынул густой, сладкий аромат свежей выпечки и кофе. Этот запах, такой живой и настоящий, вырвал нас из плена мрачных видений. Мы оба остановились.

— Пойдем, — сказал я, чувствуя, что силы на исходе. И у меня, и у него. — Устроим себе второй завтрак. Это место тоже станет частью истории, но сейчас… сейчас это просто лучшее кафе во всем магическом Лондоне.

Мы заняли маленький столик на уличной терассе, где никого кроме нас не было. Повисшее между нами молчание не было гнетущим — оно было задумчивым. Перед нами вскоре появились две большие кружки чая и гора свежих, еще теплых круассанов. Сверху они были украшены шапкой воздушных взбитых сливок и сбрызнуты шоколадом, а внутри скрывались самые разные начинки: шоколадная, клубничная и заварной крем.

Обычно за едой мне не было равных — растущий организм полувеликана требовал постоянной подпитки. Но сегодня все было иначе. Я съел всего пару штук, без особого аппетита ковыряя вилкой третий**. Все мои мысли были поглощены грузом сказанного. Отец же, наоборот, ел с каким-то ожесточенным, отчаянным видом, словно пытался заесть пережитый стресс. Он съел свою порцию, потом мою, и только допив чай, откинулся на спинку стула. Его взгляд был потерянным, уставленным в пустоту его собственной пустой чашки.

— Папа, так что мы будем делать дальше? — спросил я, нарушив тишину. Я чувствовал, что должен направить его, пока он не утонул в своих мыслях. — С чего начнем?

Отец медленно поднял на меня глаза. В них все еще была боль, но к ней добавилось что-то еще — тяжелая, взрослая решимость, в которой мне, как я понял, не было места.

— Я разберусь, Рубеус, — его голос был тихим, но твердым.

— Но я могу помочь, — я подался вперед. — Я могу рассказать, на что обратить внимание, какие могут быть опасности, на кого можно опереться…

— Ты уже помог, — мягко, но непреклонно прервал он. — Ты предупредил. Этого более чем достаточно. А все остальное — это взрослые дела. Очень серьезные и опасные.

Я помолчал, подбирая слова. Напор здесь не поможет.

— Но если они опасные, тебе тем более нужна помощь, — спокойно возразил я. — Мы же договорились, что мы — союзники.

— Так и есть, — отец наклонился и положил свою широкую ладонь мне на плечо. Она была крепкой и сильной, но для меня, уже сейчас заметно более крупного, чем мои сверстники, не казалась огромной. — Ты мой самый главный союзник. Поэтому твоя задача сейчас — расти, хорошо кушать и набираться сил. А моя работа — защитить тебя.

— Защитить, а не отгородиться, — тихо поправил я. Мой голос звучал почти умоляюще. — Папа, я знаю, что я еще ребенок. Но мои видения, мои знания — они не детские. И если мы не будем действовать вместе, мы можем упустить время. Какой у тебя план? Ты поговоришь с Дамблдором? Расскажешь ему или еще кому-то?

Отец вздохнул и отвел взгляд в сторону, где официантка протирала соседний столик.

— Я все обдумаю. Не сейчас, — его тон не предполагал возражений. — Не торопи события, Рубеус. Тебе еще рано вникать в такое.

— Рано? — я не сдавался, хотя чувствовал, как внутри все сжимается от бессилия. — Папа, мне не рано было видеть твою… твою смерть! А помогать тебе ее предотвратить — рано? Это нелогично! Скажи мне, что ты будешь делать, и я скажу, как это может быть опасно! Ты не можешь просто отмахнуться от моих знаний.

Он поморщился, услышав слово «смерть» во второй раз, и я понял, что задел за живое. Но он не сдавался.

— Хватит, Рубеус, — его голос стал жестче. — Мы не будем больше это обсуждать. Я сказал, я разберусь. Тема закрыта.

— Но почему? — тихо спросил я, чувствуя, как подкатывает к горлу ком. — Ты мне не доверяешь? Думаешь, я все выдумал или что-то не так понял?

— Доверяю! — он повысил голос, но тут же осекся, оглянувшись. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Я тебе доверяю больше, чем кому-либо на свете, Рубеус. Но доверие и… опора — это разные вещи. Я не могу взвалить на плечи своего сына такую ношу. Не могу рисковать тобой.

— А я не могу просто сидеть и ждать! — ответил я, стараясь не повышать голос, но вкладывая в него всю свою настойчивость. — Ты хочешь, чтобы я жил обычной жизнью, пока знаю, что над тобой нависла угроза? Чтобы я ходил в школу, делал уроки, а в это время ты в одиночку пытался бы обмануть судьбу? Это не защита, папа. Это пытка.

Я замолчал, давая ему осмыслить мои слова. Он долго смотрел на меня, и в его взгляде смешались любовь, страх и упрямство.

— Пойми, — начал он наконец, и его голос звучал глухо, — когда ты становишься отцом, твой мир переворачивается. Твоя собственная жизнь перестает быть главной. Главной становится жизнь твоего ребенка. Все, что я делаю, я делаю ради тебя. Чтобы у тебя было детство. Чтобы ты мог смеяться, играть, совершать глупости. А все, о чем ты говоришь… это конец любого детства. Это мир взрослых, полный интриг, опасностей и вещей, о которых таким, как ты, не следует даже знать.

— Но я уже знаю! — возразил я. — В этом-то все и дело! Я не могу просто «развидеть» то, что видел, стереть себе память. Ты просишь меня притвориться, что я обычный ребенок. Но я не обычный. И если я буду притворяться, я не смогу тебе помочь. А если я не смогу тебе помочь, и случится то, что я видел… я себе этого никогда не прощу. Ты хочешь, чтобы я жил с этим грузом?

Мои слова повисли в воздухе. Отец откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу, словно стирая с него усталость. Он выглядел постаревшим на десять лет за один только час.

— Я не прошу тебя притворяться, — устало сказал он. — Я прошу тебя довериться мне. Довериться, что я, как твой отец, знаю, что для тебя лучше. А лучше для тебя — быть как можно дальше от всего этого.

— А что, если твое «лучше» и приведет к худшему? — я задал вопрос прямо. — Что, если, пытаясь защитить меня, ты совершишь ошибку, о которой я мог бы тебя предупредить? Что тогда? Твоя гордость стоит твоей жизни? Нашей жизни?

Он вздрогнул. Слово «гордость» попало в цель.

— Это не гордость, Рубеус, — процедил он сквозь зубы. — Это ответственность. Моя ответственность за тебя.

— А моя ответственность — за тебя! — не отступал я. — Или ты думаешь, что только родители несут ответственность за детей? Я видел будущее. Это делает меня ответственным. Нравится тебе это или нет.

Мы смотрели друг на друга, и это был уже не спор отца и сына. Это был спор двух мировоззрений. Мировоззрения любящего родителя, для которого безопасность ребенка превыше всего, и мировоззрения человека, обладающего знанием, для которого бездействие равносильно предательству.

— Хорошо, — неожиданно сказал он, и я на мгновение понадеялся, что пробил его стену. — Допустим. Просто допустим, я соглашусь тебя слушать. Что ты предлагаешь? Что ты можешь сделать? Пойти со мной в Министерство? Учить меня, взрослого волшебника, как сражаться?

В его голосе слышалась неприкрытая ирония, и мое сердце снова сжалось от обиды. Он все еще видел во мне ребенка, играющего во взрослые игры.

Волна холодного разочарования и бессилия снова окатила меня. Я смотрел на него и понимал: он поверил мне, но не поверил в меня. Он был готов сражаться с судьбой, но в одиночку. Для него я все еще был его маленьким мальчиком с непонятными способностями, которого нужно спрятать за спиной, а не равноправным союзником, который может эту спину прикрыть.