Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович - Страница 77

У меня сложилось стойкое ощущение, что отец намеренно выбрал именно эти дисциплины и подошел к их преподаванию с особой… скажем так, методичностью. Вместо ярких рассказов о драконах и единорогах он сосредотачивался на сухих классификациях магических существ по степени опасности, на подробном разборе признаков ядовитых растений и способах оказания первой помощи при укусах и отравлениях. В магозоологии и травологии присутствовал огромный элемент магической техники безопасности, своего рода ОБЖ волшебного мира — как не стать жертвой опасного существа, как распознать агрессивное поведение животного, какие растения ни в коем случае нельзя трогать голыми руками. Именно на эти аспекты делался основной упор, порой даже в ущерб более увлекательным темам.

Подозреваю, папа втайне надеялся, что такой подход — относительно нудный, перегруженный предостережениями и правилами безопасности — охладит мой детский энтузиазм по поводу раннего изучения магии. Что, столкнувшись с массой сухой теории и бесконечными «никогда не приближайся к…» и «всегда соблюдай дистанцию при…», я попрошу вернуть мне старые сказки. В его глазах это был наилучший возможный выбор: во-первых, как егерь, он обладал наибольшими знаниями и практическим опытом именно в этих областях и мог преподавать их уверенно. Во-вторых, эти знания действительно могли когда-нибудь спасти мне жизнь, учитывая, что мы живем в самой глуши леса, где опасность может подстерегать за каждым деревом. И в-третьих, возможно, надеялся, что скука возьмет свое, и я сам откажусь от этой затеи.

Ирония заключалась в том, что мне было действительно интересно. Взрослый разум позволял видеть практическую ценность даже в самых скучных на первый взгляд деталях. И папа с удивлением и, как мне казалось, некоторым разочарованием наблюдал, как его план провалился, а сын продолжал слушать с неослабевающим вниманием, задавая все новые вопросы.

Так, постепенно, мое внимание, ранее полностью сконцентрированное на выживании, адаптации и выстраивании отношений с отцом, начало расширяться. Укоренившись в этом мире, я получил возможность посмотреть по сторонам. Изучение магической флоры и фауны естественным образом подтолкнуло меня к более глобальным вопросам. Я начал осознавать, что наш дом, наш лес — это лишь крошечная, изолированная часть огромного магического мира, который живет по своим законам, сотрясается от своих конфликтов и стоит на пороге больших перемен. Параллельно с этим, благодаря газетам и радио, которые и я и отец регулярно слушали, я начал видеть и другую картину — картину мира внешнего, магловского, который тоже балансировал на краю пропасти. Два этих мира, магический и немагический, до этого существовавшие в моем сознании отдельно, начали сливаться в единое, тревожное предчувствие грядущей бури, которая затронет всех.

И чем яснее становилась для меня картина окружающего мира, тем сильнее во мне зрел внутренний конфликт. Идиллия нашего лесного убежища, его уют и безопасность, начали казаться обманчивыми. Счастье и покой, которые я обрел, были хрупкими, и я это знал. Каждый раз, когда отец привозил свежие газеты, я с тревогой вчитывался в заголовки. Мир неумолимо катился к войне. Великая депрессия душила Европу и Америку. В Германии набирал силу усатый художник-неудачник. А в магическом мире Центральной Европы укреплял свою власть Геллерт Гриндевальд.

И я, странный большой мальчик с разумом взрослого мужчины, сидел на ковре у камина и в очередной раз мучился классической дилеммой «попаданца». Имею ли я право вмешиваться? Что, если мои действия, направленные на спасение, лишь ускорят катастрофу? Стоит ли пытаться повлиять на глобальную историю, «написать письмо Сталину» с предупреждением о нападении или предупредить условного Черчилля или Рузвельта? Я снова и снова прокручивал в голове эти сценарии и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: глобальная история мне не по зубам. Я — всего лишь ребенок, живущий в глуши. Любая попытка повлиять на большую политику будет выглядеть как бред сумасшедшего и, скорее всего, приведет меня в палату для умалишенных больницы Святого Мунго, а то и в застенки Азкабана.

Но было то, на что я мог повлиять. То, что находилось в пределах моей досягаемости. Маленький, одинокий мальчик, который прямо сейчас, в эту самую минуту, сидел в холодном лондонском приюте и, возможно, уже начинал ненавидеть весь мир. Том Марволо Реддл. Если я смогу изменить его судьбу, я все равно изменю многое. Эта мысль стала моей навязчивой идеей, моей путеводной звездой. И я решил действовать.

Приближалось Рождество, а перед ним — мой четвертый день рождения. Я решил использовать эти праздники, чтобы запустить свой план.

Так, в череде хозяйственных забот, кулинарных секретов и вечерних занятий магией, прошли последние недели ноября. Жизнь наконец-то вошла в спокойное, предсказуемое русло. Отец был занят работой, я — своими маленькими и большими делами. Тревоги и страхи отступили, уступив место тихому, умиротворяющему быту. Всё было хорошо, почти идеально. И именно эта идиллия делала мысль о маленьком мальчике в холодном лондонском приюте ещё более невыносимой. Мой план созрел, и я ждал лишь подходящего момента, чтобы привести его в действие.

* Разрыхлитель, он же пекарский порошок (baking powder) был изобретен Альфредом Бёрдом в 1843 году в Англии. К 1930-м годам он был абсолютно повсеместным продуктом. Герой ошибается, думая, что его могли еще не изобрести, просто у него нет гугла под рукой.

Глава 33. Запах праздника

Я проснулся от запаха. Не от света, пробивающегося сквозь занавески, не от звуков за окном — от сложной, многослойной симфонии ароматов, наполнявших дом. Запах свежеиспечённого хлеба смешивался с дымком жареного бекона, к нему присоединялась сладкая нотка блинов с мёдом. Но это было не всё. Снизу, с кухни, тянуло запахом жареного мяса — насыщенным, с лёгкой ноткой дымка, от которого слюнки текли сами собой. А ещё я различал тонкий, почти карамельный аромат жареного лука, который, наверное, томился на сковороде вместе с овощами — морковью и, возможно, корнем сельдерея. Всё это переплеталось в один тёплый, домашний, невероятно аппетитный запах праздника.

Аромат был таким насыщенным, таким обволакивающим, что на мгновение я забыл, где нахожусь и кто я такой. Просто лежал, укутанный в одеяло, и вдыхал эту смесь, позволяя ей обволакивать меня, как невидимому объятию. Роберт явно готовился не только к моему завтраку, но и к вечернему приёму гостей. Он трудился с раннего утра, создавая настоящий праздничный пир.

Дверь в спальню тихо скрипнула, и в комнату просунулась большая, знакомая голова отца.

— С днём рождения, сынок! — голос Роберта звучал необычно торжественно, но при этом тепло и нежно.

Я приподнялся на локте, протирая глаза. Отец стоял в дверях с широкой улыбкой на лице, вытирая руки о кухонное полотенце, которое держал в руках. И что удивило меня больше всего — на нём был надет кухонный фартук, тот самый, который я видел всего пару раз за всё время нашей совместной жизни. Роберт почти никогда его не носил — когда готовил магией, в этом просто не было необходимости. Всё делалось быстро, чисто, без брызг и капель, палочка управляла процессом так, что отец практически не пачкался и не боялся испачкаться. Но сегодня… Сегодня было что-то особенное. Фартук был слегка измятым, на нём виднелись свежие пятна муки и капли жира — свидетельства того, что отец трудился по-настоящему, не полагаясь только на магию.

— Четыре года, — продолжил он, входя в комнату. — Мой мальчик уже совсем большой. Вставай, соня, завтрак стынет, а у нас ещё столько дел!

— Спасибо, пап, — сказал я, и моя улыбка была совершенно искренней.

Мы спустились вниз, где меня ждал накрытый стол. И то, что я увидел, заставило меня на мгновение замереть. Роберт явно постарался — нет, это было не просто стараниями. Это был настоящий праздничный пир.

В самом центре стола возвышались две широкие плоские тарелки с блинами. На одной высокой горкой лежали толстые пышные блины — каждый размером с небольшое блюдце, но зато высокие и объёмные, словно маленькие воздушные подушечки, румяные, с золотистыми краями. На самой вершине этой башни таял кусочек сливочного масла, стекая медленными каплями по бокам. На второй тарелке — более привычные мне широкие и плоские блины, тонкие, почти прозрачные, сложенные аккуратной стопкой.