Афоня. Старая гвардия. Дилогия (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 108

– Вы ж официально трудоустроены, – осторожно сказал тот, что держал планшет. – Ну, в базе это отразилось.

– Откуда у вас такая база? – уточнил я.

Что‑то сомнения брали меня, что даже в современном «интернетном» мире это нормально – когда сразу видно всё и про всех.

– У хозяина выходы есть…

Вот это было уже интересно. Значит, данные о мне ходят по каналам, которые официально никому из них не принадлежат. Паспорт у меня и так «с особенностями», а если информация по нему гуляет через «выходы», то её вообще может получить кто угодно. Быстро тут всё…

Долг был реальный, это я понимал. Деньги у этих людей взяты и потрачены, кем именно – не так важно, основное, что они записаны на Романова. Но схема вокруг долга пахла, мягко говоря, тухло.

Я ещё раз окинул помятую парочку взглядом и проговорил:

– Тогда у меня к вам есть предложение.

Я сложил руки на столе, переплёл пальцы. Коллекторы напряглись. Младший отодвинул чашку, в которой ещё оставался недопитый чай, словно опасался, что разговор перейдёт во второй раунд «физики».

– Какое? – осторожно спросил он.

– Вам важно закрыть дело или таскаться сюда и дальше? – уточнил я.

Оба закивали, подтверждая мои слова – мол, конечно, закрыть надо бы. У этих гавриков явно была своя система показателей успешно выполненной работы.

– Тогда сделаем так…

Я поднялся, подошёл к шкафу и достал из тумбочки аккуратно сложенную пачку денег. Вернулся к столу и начал отсчитывать.

– Тридцать, – сказал я, положив деньги перед ними. – Ровно столько, сколько было взято. Закрываем по телу долга.

– Ну это ладно. А проценты? – напомнил молодой.

– Проценты – это моральная компенсация мне.

В тишине комнаты послышалось, как оба с усилием сглотнули.

– Вы пришли ко мне домой, – объяснил я. – Хамили. Пытались лезть в комнату. Хотели забрать вещи – я бы сказал, заниматься грабежом. Это стоит дороже процентов, но считайте, что я пошел к вам навстречу, и сегодня вы получили бесплатный урок. С пожилыми людьми разговаривают на «вы». И без угроз.

– Ну… поняли… – старший нехотя кивнул.

– Вот и хорошо. Теперь можете идти.

Коллекторы встали, и уже у двери молодой обернулся.

– Всё. Больше к вам никто не придёт.

– Надеюсь, – ответил я. – До свидания, молодые люди, и запомните – относитесь к людям так, как бы вы хотели, чтобы относились к вам.

Дверь закрылась, мои нежданные гости ушли, и комната снова стала тихой. Но одному побыть долго не удалось – в этот момент на столе завибрировал телефон.

На экране высветилось имя… Давида!

Телефон зазвонил в тот момент, когда я допивал уже остывший чай. Я дал аппарату прозвенеть ещё раз, есть у меня привычка не брать трубку на первом гудке. После нажал «приём».

– Слушаю.

В трубке пока что ничего не сказали, зато сразу послышалось дыхание. Частое, неровное, не то чтобы паническое, но слишком напряжённое. На заднем фоне шумела улица: ветер в микрофоне, далёкий гул мотора, кто‑то сигналил, потом коротко взвизгнули тормоза.

– Денис Максимович…

Так‑то Давид редко обращался ко мне по имени и отчеству, а теперь это прозвучало ещё и без снисходительной интонации, усвоенной им вместе с привычкой к тому, что вокруг него крутятся по первому щелчку.

– Говори, Давид.

Он заговорил не сразу – я еще секунд десять послушал шум улицы. Где‑то рядом хлопнула дверь автомобиля, и звук прошёлся по мембране динамика.

– Нам нужно срочно увидеться, – наконец, выпалил пацан.

Снова хочет, чтобы по первому зову перед ним вставали навытяжку? Ну уж нет.

– Когда будет время, дам знать, – подчёркнуто ровно ответил я.

Было слышно, как Давид втянул воздух.

– Нет. Сейчас… пожалуйста…

– Так. Что случилось? – спросил я.

В его голосе дрожало что‑то совсем уж несвойственное.

– Это… не по телефону. Вы были правы…

– В чём именно? – уточнил я. Ему явно нужно было помочь сформулировать мысль.

Давид, видимо, оглянулся, потому что звук в динамике на секунду изменился, стал приглушённым.

– Они не отстанут… Это из‑за фирмы…. – затараторил Давид.

– Давай конкретно. Ты где? – спросил я, перебивая словесный поток.

– Недалеко от… вашей базы, – признался пацан.

Я заметил, что он не назвал адреса. Значит, не хотел говорить, полагая, что его могут слушать. Могло быть и так. В две тысячи двадцать шестом году это уже даже не паранойя, а здравый расчёт.

– Я уже еду к вам!

Тут нельзя было ничего сделать, кроме как согласиться. Если может явиться, то и хорошо.

– Ладно, Давид, я тебя жду.

Связь оборвалась. Я медленно опустил телефон на стол и посмотрел в окно. Допил чай, который к этому моменту окончательно остыл, помыл чашку.

В дверь постучали. Два коротких удара, пауза и ещё один, будто человек старался не привлекать лишнего внимания, но уже не мог держать себя в руках.

Я поднялся из‑за стола. Подойдя к двери, на секунду прислушался. В коридоре было тихо, только едва слышный гул вентиляции и далёкие шаги этажом ниже. Я щёлкнул замком, провернул ключ и открыл.

У двери стоял Давид – куртка расстёгнута, ворот перекошен, словно он натягивал одежду на ходу. Волосы взъерошены, лицо бледное… на скуле уже наливался фиолетовым синяк. Нижняя губа была рассечена, кровь подсохла тёмной полосой, а на подбородке остался тонкий след.

Пацан поднял на меня напряженный, растерянный взгляд.

– Можно? – спросил он хрипло.

Я отступил в сторону.

– Заходи.

Давид зашел быстро, почти ввалился, и сразу повернулся к двери спиной, проверяя, закрыта ли она. Я снова защёлкнул замок и провернул ключ до конца. Макс вряд ли вернётся от врачей прямо сейчас, остальным тут вообще делать нечего

Давид тотчас вытащил телефон из кармана. Красивый такой, тонкий, с треснувшим по краю защитным стеклом. Он ещё несколько секунд смотрел на экран, будто решался, зажал пальцем кнопку.

Экран погас. Он перевернул телефон и положил его на стол экраном вниз.

– Телефон лучше не включать, – объяснил он.

Потом пацан сделал несколько шагов по комнате, пружиня от возбуждения. Остановился, снова прошёлся от окна к шкафу, словно не находил себе места. Комната у меня была небольшая, для двоих в спокойном режиме пространства хватало, но для того, кто пришёл с таким напряжением, здесь буквально негде было развернуться.

Руки у Давида дрожали. Он попытался сжать кулаки, будто хотел взять себя в руки, но пальцы всё равно подрагивали. Я видел, как у него ходят желваки на скулах, и он несколько раз сглотнул, не зная, с чего начать.

Маска наглого мажора слетела полностью, и под ней оказался не избалованный золотой мальчик, а просто молодой человек, который впервые понял, что мир не крутится вокруг него и его желаний. Что мотивы других людей могут быть… разными.

Он провёл ладонью по лицу, нечаянно задел рассечённую губу и поморщился. Будто очнувшись из‑за этого неприятного ощущения, посмотрел на меня.

– Я… – начал он и замолчал, будто слова застряли в горле.

А я не торопил, потому что в такие моменты лишние вопросы мешают. Я прошёл к столу, отодвинул стул.

– Сядь, – приказал я.

Давид сначала ещё раз оглянулся на дверь, потом всё же опустился на край стула, явно готовый в любой момент вскочить.

Я остался стоять напротив, опершись ладонью о столешницу. С высоты моих лет и моего прошлого его метания выглядели предсказуемо. Я видел похожие лица у молодых офицеров, когда они впервые сталкивались с реальной угрозой, а не с учебной тревогой.

– Ты на базе. Дыши ровнее, – сказал я. – Никто сюда не войдёт.

Давид попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Я медленно прошёл к чайнику, налил в кружку воды и поставил перед ним.

– Пей, – сказал я. – Руки перестанут трястись.

Давид посмотрел на кружку, взял её и отпил, поморщившись – вода была чуть тёплая, с привкусом старых труб, но сейчас это было неважно. Я видел, как пацан пытается взять дыхание под контроль, но вдохи всё равно выходили рваными, неглубокими.