Допрос безутешной вдовы - Каминаси Кунио - Страница 80

Я посмотрел вслед капитановскому взгляду вниз, на летное поле. Заречный легким лошадиным шагом бежал по направлению к ближней взлетной полосе, на которую медленно выруливал бело-голубой российский Як-40.

– Это, что ли, ваш чартер? – спросил я капитана.

– Да, «Владивосток-авиа»…

– Давайте останавливайте его! – приказал я ему.

Капитан принялся орать что-то непотребное в свою черную рацию, а я завороженно следил за тем, как Заречный без видимых усилий добежал до выехавшего на взлетную разбежку самолета с несоразмерно большим хвостом. Олег Валерьевич легко, по-мальчишески вспрыгнул на левое заднее шасси и принялся облаченной в модный пиджак гориллой взбираться по стойке наверх, внутрь колесного отсека.

– Ну что? – спросил я капитана.

– Поздно! Он идет на взлет! Да и ребята мои не поспеют… – Капитан невесело посмотрел на четверку своих ребят, которые по горячим следам Заречного также пролезли сквозь разбитое окно, спустились через опору навеса на летное поле и теперь безнадежно пытались успеть добежать до Яка, до которого им оставалось как минимум метров четыреста. – Я приказал вернуть его сразу же после взлета.

– Понял, – кивнул я.

Только Заречный исчез во внутренностях лайнера, самолет начал свой традиционный разбег, перед тем как взмыть в поднебесье. Он легко, как тот же Заречный, пробежался по бетонке, без видимых усилий оторвался от нее и украсил собой на время пронзительно голубое, холодное октябрьское небо.

Я посмотрел на капитана, тот уверенным жестом показал мне, что в ближайшие минуты самолет вернется на посадку, и я с якобы спокойной душой пошел извлекать из ресторанных помоев своего неугомонного друга. Застал я его в уже полуподнятом состоянии: Ганин стоял под углом в сорок пять градусов, опираясь правой рукой на кухонную стойку. Его брюки и легкая куртка были безнадежно испорчены «карри», но, судя по прижатой к драгоценному причинному месту левой руке и страдальческой гримасе на интеллигентном лице, волновали его в данный момент совсем другие вещи.

– Жив, Ганин? – наигранно весело спросил я его.

– Частично, – достойно парировал сэнсэй.

– Чего ты такой скрюченный-то?

– Да я не думал, что он по-бабски так…

– Что «по-бабски»? – не понял я.

– Ногой по…

– Чего «ногой»?

– Ногой мне по всем моим белкам с желтками и скорлупками врезал, козел! – Страдающий Ганин наконец-то восстановил утраченный благодаря коварному женскому удару Олега Валерьевича прямой угол между полом и своим телом.

– Пошли, Ганин! – Я по-прежнему не испытывал особого желания прикасаться к нему, но из вежливости протянул на всякий случай в его направлении руку, искренне надеясь, что он, как воспитанный человек, от нее откажется.

– Где он? – Мои ожидания меня обманули, и Ганин зацепился своей обделанной «карри» клешней за мою правую кисть.

– Он улетел, но обещал вернуться, – грустно вздохнул я не столько по убежавшему Заречному, сколько по испачканной индийским зельем руке. – Не грусти, Ганин!

Я провел Ганина через толпу дико оглядывавших нас, как принято выражаться в наших кругах, «гражданских лиц». Мы вышли из гостеприимного и хлебосольного ресторана на широкую смотровую площадку в центре зала третьего этажа и подошли к окнам.

– Может, помоемся пойдем, Такуя? – робко предложил горестно оглядывающий себя с груди до пят и все еще сжимающий левой рукой свои разбитые скорлупки Ганин.

– Сейчас Заречного нашего дождемся – и помоемся.

– А что, он точно вернется? – недоверчиво спросил Ганин.

– Конечно! Смотри, какую мы ему встречу приготовили. – Я указал чистой пока еще левой рукой на летное поле, где под глухие из-за толстого стекла в окнах стенания сирен у нас на глазах растекалась по бетону черная масса спецназовцев.

– Тогда давай дождемся, – согласно кивнул Ганин.

– Больно? – Я повел глазами по закрытому кулаком левой руки сектору ганинских брюк.

– Еще как! – проскрипел он. – Зато, Такуя, теперь никаких проблем! Спасибо Заречному!

– В каком смысле «никаких»?

– В прямом, Такуя! Один точный удар в пах – и с нас, мужиков, снимается тяжкий груз грешной похоти. И пускай там эти наташи с иринами-малинами прыгают себе…

– Ну не знаю, Ганин, – не согласился я с ним. – Без малины все-таки как-то несладко…

– Сначала – да, а потом ничего, привыкаешь… Опять же для вечного в мозгах место освобождается!

– Вон он твой освободитель! Возвращается! – Я указал Ганину на растущую с каждой секундой белую точку в синем, уже подернутом поволокой ранних осенних сумерек небе.

Мы замолчали и принялись завороженно наблюдать, как светлый невнятный комочек трансформируется в белокрылого лебедя с павлиньим, хотя и бело-голубым хвостом, как завершает он свой короткий, неудавшийся полет, возвращаясь на ледяной бетон, всего пять минут назад подаривший ему радость свободы и безответственности. Як-40 был уже на самом подлете к аэродрому: как и положено по всем инструкциям, невидимые пилоты выпустили шасси, и тут из-под левого крыла, из чернеющей дырочки колесного отсека, вывалилось что-то невнятное – маленький темный комочек, живорожденный птенчик белого лебедя, не донесенный матерью до спасительной земли. Земля, впрочем, охотно приняла этот комочек – он упал, провожаемый нашими с Ганиным взглядами, а также взорами сотни оперативников, рассчитывавших по японской наивности своей взять птенчика живым, в высокую бурую траву в нескольких сотнях метров от серой взлетной полосы.

– Вот и все, Ганин, – вздохнул я.

– Красиво… – заключил он.

– Ты так считаешь?

– Все лучше, чем перед тобой на допросах ужом вертеться!

– Думаешь?

– Да не могу я, Такуя, сейчас думать! У меня ноги от живота отклеиваются!

– Так пошли давай! Тебе в больницу надо!

– Откуда ты знаешь, куда мне надо!

– Ну будет тебе! – урезонил я расстроенного упущенной возможностью поквитаться с обидчиком честолюбивого Ганина.

– Ты полагаешь, еще будет? – скаламбурил он.

– А то! Наташа вон жива-здорова! В Отару тебя дожидается!

– Мне теперь, Такуя, долго не до наташ будет! – Ганин сделал шаг мне навстречу, но тут же согнулся в три погибели и четыре смерти и замер.

– Давай уж помогу, горе луковое! – Я подставил воняющему «карри» сэнсэю свое чистое плечо, на которое он не без удовольствия оперся. – Я тебе даже завидую сейчас, Ганин!

– Да? – с недоверием шепнул он мне в ухо.

– Да. Действительно, самые жгучие наши проблемы снимаются. Может, выйдет так, что этот Икар доморощенный – Заречный – тебе действительно помог…

Мы медленно спустились – вернее, я спустил на себе Ганина – в центральный зал, где копошился вечный людской муравейник, не подозревающий о том, что там, снаружи, только что оборвалась жизнь примечательного по-своему человека. Тащить на себе раненного в деликатное место Ганина до выхода мне как-то не улыбалось, и я решил прислонить его к березкам, а самому покумекать на предмет вспомоществования. Я сбросил Ганина на колючий щебень, которым было обсыпано подножие диссонирующих с хай-тековским антуражем беленьких представительниц хоккайдской флоры, и дернулся было по направлению к полицейскому посту, но тут мое сознание пронзила толстенная стрела тяжелого, липкого сна. Я рухнул подле Ганина на абразив колкой щебенки, и последнее, что запечатлелось в моей памяти, перед тем как я провалился в черную бездну, был все тот же Ганин, правой рукой обнимающий тонкую талию кудрявой березы, а левой – комкающий в бессильной злобе на всех и вся свой драгоценный гульфик.