Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 102

Он сел, снова вскочил, сжал голову руками и опять принялся ходить, продолжая свой бурный монолог:

«Где я? На высоте! Куда я попал? На вершину! Эта вершина, этот купол мира, это величие и всемогущество – мой родной дом. Я один из богов, обитающих в воздушном недосягаемом храме! Я в нем живу. Эта вершина, на которую я смотрел снизу, лучи которой так ослепляли меня, что я закрывал глаза, этот неприступный замок, эта несокрушимая крепость счастливцев – теперь мои! Я поднялся сюда. Я здесь. Решающий поворот колеса судьбы! Я был внизу – и очутился наверху. Наверху – и навсегда! Я – лорд, у меня будет пурпурная мантия, зубчатая корона, я буду присутствовать при коронации, принимать присягу королей, буду судить министров и принцев, я буду жить своей настоящей жизнью. Из бездны, куда низвергли меня, я возношусь к зениту. У меня есть дворцы в городе и за городом, сады, охотничьи угодья, леса, кареты, миллионы, я буду давать пиры, буду писать законы, буду наслаждаться всеми радостями жизни; бродяга Гуинплен, не имевший права сорвать полевой цветок, будет срывать с неба звезды!»

Печально вторжение мрака в человеческую душу! В том Гуинплене, который был раньше героем, да и теперь, пожалуй, не перестал быть им, моральное величие вытеснялось жаждой величия материального. Пагубная перемена. Угроза добродетели со стороны налетевших демонов. Неожиданность, поражающая человека в самое слабое место. Все низменное, что обычно считается высоким, – честолюбие, нечистые инстинкты, страсти, вожделения, изгнанные из души Гуинплена благотворным влиянием несчастья, – теперь бурной волной нахлынуло на его великодушное сердце. Что же было этому виною? Находка пергамента во фляге, выброшенной на берег Англии. Растление совести нежданной удачей – явление довольно частое.

Гуинплен упивался гордостью, и душа его становилась все мрачнее и мрачнее. Таково воздействие этого рокового напитка.

У него кружилась голова; ошеломляющая перемена захватила все его существо; он не только принял ее, но и наслаждался ею.

Слишком долго не мог он утолить жажды. Разве не добровольно жертвуем мы рассудком, прикасаясь устами к чаше безумия? Он всегда смутно желал этого. Его взор был всегда устремлен на великих мира сего, а смотреть – значит желать. Недаром орленок родится в орлином гнезде.

Он – лорд; теперь это уже казалось ему вполне естественным.

Прошло всего несколько часов, а как далеко от него все вчерашнее!

Гуинплен встретил на своем пути западню: лучшее оказалось врагом хорошего.

Горе тому, про кого говорят: «Счастливец!»

С несчастьем справиться легче, чем со счастьем. Невзгоды менее пагубны для человека, чем благополучие. Бедность – Харибда, богатство – Сцилла. Те, что устояли под ударами грома, падают, ослепленные внезапным блеском молнии. Ты, не страшившийся пропасти! Бойся быть унесенным в облака легионами крылатых мечтаний. Высота может унизить тебя. Страшная опасность падения кроется в апофеозе.

Трудно познать себя в счастье. Случай нередко надевает на себя личину. Нет ничего обманчивее его. Что он: провидение или злой рок?

Не всякий огонь есть свет. Ибо свет – истина, а огонь может быть обманом. Вы думаете, что он освещает, а он испепеляет.

Ночь… Чья-то рука ставит зажженную свечу на окно, распахнутое в темноту. Жалкая сальная свеча кажется во мраке звездою, и мотылек летит на нее.

Его ли это вина?

Огонь зачаровывает мотылька так же, как взгляд змеи зачаровывает птицу.

Могут ли мотылек и птица устоять перед этим? Может ли листок не поддаться ветру? Может ли камень не подчиниться закону притяжения?

Все это вопросы материальные, но они имеют и моральное значение.

После письма герцогини Гуинплену удалось взять себя в руки. В нем оказалось достаточно сил, чтобы устоять перед соблазном. Но буря, утихнув в одном месте, начинает бушевать в другом; судьба неистовствует порой так же, как и природа. Первый порыв ветра сотрясает дерево, второй – вырывает его с корнем.

Увы! Не так ли падают могучие дубы?

И тот, кто десятилетним ребенком, оставшись один на Портлендском утесе, бесстрашно смотрел в глаза противникам, с которыми ему предстояло схватиться: буре, уносившей корабль, на котором он собирался плыть, морю, поглотившему доску, по которой он хотел взбежать на корабль, зияющей пустоте, грозно отступавшей перед ним, земле, отказавшей ему в приюте, небосводу, отказавшему ему в путеводной звезде, безжалостному одиночеству, непроглядному мраку, океану, небу – словом, всем силам, заключенным в одной беспредельности, и всем загадкам, заключенным в другой; тот, кто не дрогнул и не пал духом перед беспощадной враждебностью рока; тот, кто еще малым ребенком не убоялся ночи, как древний Геркулес не убоялся смерти, тот, кто в этой неравной борьбе бросил вызов неведомому, взяв под защиту другого ребенка; тот, кто, несмотря на слабость и усталость, взвалил на себя лишнее бремя, сорвав собственной рукой намордники с чудовищ мрака, которые подстерегали его со всех сторон; тот, кто чуть не в колыбели вступил в поединок с судьбой, тот, кому явное превосходство сил противника не помешало сразиться с ним; тот, кто, невзирая на полное одиночество, мужественно принял этот жребий и гордо продолжал свой путь; тот, кто храбро боролся с холодом, жаждой и голодом; тот, кто, будучи пигмеем по росту, оказался исполином душой, тот самый Гуинплен, который победил свирепое дыхание двуликой бездны – бури и несчастья, пошатнулся под дуновением тщеславия.

Когда рок, обрушив на человека все несчастья, бедствия, бури, катастрофы и смертные муки, видит, что тот все-таки устоял, и начинает ему улыбаться, человек, внезапно охмелев, спотыкается.

Улыбка рока! Можно ли представить себе что-нибудь более страшное? Это – последнее средство, к которому прибегает безжалостный искуситель человеческих душ. Судьба, словно тигр, протягивает иногда бархатную лапу. Коварная улыбка. Омерзительная ласковость чудовища.

Каждый знает по себе, как часто возвышение совпадает с упадком сил. Внезапный подъем нарушает равновесие и вызывает лихорадку.

Бесчисленное множество новых мыслей с молниеносной быстротой проносилось в голове Гуинплена; в нем совершалось таинственное превращение, непостижимое столкновение прошлого с будущим; это была встреча двух Гуинпленов, это было как бы его раздвоение: позади – ребенок в лохмотьях, вышедший из мрака, бездомный голодный бродяга, дрожащий от холода и вызывающий смех; впереди – блистательный, гордый, пышный вельможа, ослепляющий своим великолепием весь Лондон. Он сбрасывал старую оболочку и срастался с новой. Он расставался с существованием фигляра и становился лордом. Меняя внешний облик, меняют порой и душу. Временами все казалось ему сном. Все было сложно, дурно и вместе с тем хорошо. Он думал о своем отце. Как мучительно думать об отце, которого не знаешь! Он старался представить себе его. Он думал о брате, о котором только что узнал. Итак, у него есть семья. Как? Семья – у него, у Гуинплена! Он терялся в фантастических догадках. Воображение рисовало ему великолепные картины, перед ним, как облака, проходили величественные шествия, ему чудились трубные звуки.

«К тому же, – думал он, – я буду красноречив».

И он представлял себе свое торжественное вступление в палату лордов. Он входит туда, полный новых идей. Сколько надо ему сказать! Как много накопилось у него мыслей! Какое огромное преимущество у него перед ними, – у него, человека, столько видевшего, столько испытавшего, столько пережившего, столько выстрадавшего, который может крикнуть им: «Мне было близко все, от чего вы так далеки!» Этим патрициям, живущим в искусственном, ложном мире, он бросит в лицо голую правду, и они затрепещут, ибо он ничего не скроет, и они станут рукоплескать ему, потому что он будет велик. Он окажется на голову выше этих всесильных людей, могущественнее их всех; он предстанет перед ними носителем света, ибо явит им истину, и меченосцем, ибо откроет им справедливость. Какое торжество!