Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 108

Из двери вышел человек с факелом в руке.

Колокол продолжал звонить.

Внимание Урсуса раздвоилось: он напряженно прислушивался к колоколу и в то же время не спускал глаз с факела.

Пропустив человека, полуоткрытая дверь широко растворилась, и из нее вышло еще двое; вслед на ними показался четвертый. Это был жезлоносец. Урсус узнал его при свете факела. В руке у него был жезл.

Вслед за жезлоносцем вышли попарно какие-то люди; они двигались молча, держась прямо, словно деревянные истуканы.

Участники этого ночного шествия, напоминавшего процессию кающихся, с мрачной торжественностью, пара за парой, переступили тюремный порог, стараясь не производить ни малейшего шума. Так осторожно выползает из своей норы змея.

Факел освещал свирепые лица и мрачные фигуры.

Урсус узнал тех самых полицейских, которые утром увели Гуинплена.

Никаких сомнений – это были те же люди. Теперь они выходили из тюрьмы.

Они привели его сюда, они и выведут его обратно.

Это ясно.

Урсус стал всматриваться еще пристальнее. Выпустят ли Гуинплена на свободу?

Полицейские по двое выходили из-под низкого свода, очень медленно, как просачивается капля за каплей из стены вода. Колокол, не переставая звонить, казалось, вторил их шагам. Затем люди поворачивались спиною к Урсусу и направлялись в правый, противоположный, конец переулка.

В дверях блеснул второй факел.

Значит, шествие не кончилось.

Еще немного – и Урсус увидит узника, человека, которого они сопровождают.

Еще немного – и Урсус увидит Гуинплена.

То, что они сопровождали, наконец появилось.

Это был гроб.

Четыре человека несли гроб, покрытый черным сукном.

За гробом шагал могильщик с лопатой на плече.

Шествие замыкалось третьим факелом, который держал человек, читавший книгу, – очевидно, тюремный священник.

Гроб пронесли вслед за полицейскими, повернувшими направо.

Люди, шедшие впереди, остановились.

Урсус услышал скрип ключа в замке.

Факел осветил другую дверь, напротив тюрьмы, в низкой стене на другой стороне переулка.

Эта дверь, над которой был изображен череп, вела на кладбище.

Жезлоносец вошел туда, за ним остальные, за дверью скрылся второй факел; шествие стало короче, напоминая хвост уползающей змеи; вся вереница пропала во тьме, за ними гроб, могильщик с лопатой, священник с факелом и книгой, и дверь захлопнулась.

Все исчезло, только за стеной еще мерцал свет.

Послышалось бормотание, потом глухие удары.

Вероятно, священник и могильщик провожали гроб, опускаемый в землю: один – псалмами, другой – комьями земли.

Бормотание прекратилось, прекратились и глухие удары.

Опять послышались шаги, сверкнули факелы, в проеме распахнувшейся кладбищенской калитки снова показался жезлоносец, высоко держа свой жезл, за ним – священник с книгой, могильщик с лопатой, полицейские, но уже без гроба. Процессия, двигаясь, как и прежде, попарно, вернулась тем же путем, храня угрюмое молчание; закрылись ворота кладбища, отворилась снова освещенная факелами дверь тюрьмы; сводчатый коридор на мгновение озарился красноватым отблеском; взору Урсуса предстали мрачные недра тюрьмы, и все потонуло во тьме.

Колокол умолк. Ночь завершила трагедию, опустив над нею зловещий занавес тишины.

Видение сгинуло.

Призраки рассеялись.

Мы часто находим смысл в случайных совпадениях и строим на этом основании как будто правдоподобные догадки.

К таинственному аресту Гуинплена, к его одежде, принесенной полицейским, к похоронному звону колокола в той самой тюрьме, куда его увели, присоединилась еще одна трагическая подробность – опущенный в землю гроб.

– Он умер! – воскликнул Урсус и без сил опустился на камень. – Умер! Они убили его! Гуинплен! Дитя мое! Мой сын!

Старик зарыдал.

V

Государственные интересы проявляются в великом и в малом

Напрасно Урсус хвалился тем, что никогда не плачет. Теперь слезы подступили к самому его горлу. Они накапливались в груди по капле в продолжение всей его горестной жизни. Переполненная до краев чаша не может пролиться в одно мгновение. Урсус рыдал долго.

Первая слеза пролагает дорогу другим. Он оплакивал Гуинплена, Дею, самого себя, Гомо. Плакал как дитя. Плакал как старик. Плакал обо всем, над чем смеялся. Наконец выплатил долг прошлому. Право человека на слезы не знает давности.

На самом деле покойник, опущенный в землю, был Хардкванон, но Урсус не мог этого знать.

Прошло несколько часов.

Занялся день; бледная пелена утреннего света, кое-где еще боровшегося с ночными тенями, легла на ярмарочную площадь. В лучах зари выступил белый фасад Тедкастерской гостиницы.

Дядюшка Никлс так и не лег спать. Нередко одно и то же событие вызывает бессонницу у нескольких человек.

Всякое несчастье порождает множество последствий. Бросьте камень в воду и попробуйте сосчитать круги.

Дядюшка Никлс сознавал, что арест Гуинплена может затронуть и его. Неприятно, когда у вас в доме происходят такие события. Он был встревожен. Предвидя осложнения, он погрузился в тягостное раздумье. Он сожалел, что пустил к себе «этих людей». Если бы он знал раньше! Втянут они его в беду. Как развязаться с ними теперь? Ведь с Урсусом у него заключен контракт. Как было бы хорошо избавиться от таких постояльцев! К чему бы придраться, чтобы выгнать их?

Вдруг раздался сильный стук, который возвещает в Англии о прибытии важного лица. Гамма стуков соответствует иерархической лестнице.

Это был стук не лорда, а судейского.

Дрожа от страха, трактирщик приоткрыл форточку.

Действительно, стучался судейский. При свете занимавшегося дня дядюшка Никлс разглядел у двери харчевни отряд полицейских, возглавляемый двумя людьми, из которых один был судебный пристав.

Судебного пристава дядюшка Никлс видел утром и потому сразу узнал его.

Другого человека он не знал.

Это был тучный джентльмен с восковым лицом, в придворном парике и дорожном плаще.

Судебного пристава дядюшка Никлс очень боялся. Если бы дядюшка Никлс принадлежал к королевскому двору, он еще больше испугался бы второго посетителя, ибо то был Баркильфедро.

Один из полицейских снова громко постучал в дверь.

У трактирщика выступил на лбу холодный пот; он поспешил открыть.

Судебный пристав тоном человека, призванного наблюдать за порядком и хорошо знакомого с бродягами, возвысил голос и строго спросил:

– Где Урсус, хозяин балагана?

Сняв шляпу, Никлс ответил:

– Он проживает здесь, ваша честь.

– Это я знаю и без тебя, – сказал пристав.

– Конечно, ваша честь.

– Позови его сюда.

– Его нет дома, ваша честь.

– Где же он?

– Не знаю.

– Как так не знаешь?

– Он еще не возвращался.

– Значит, он очень рано ушел из дому?

– Нет, очень поздно.

– Ох уж эти бродяги! – заметил пристав.

– Да вот и он, ваша честь, – тихо промолвил дядюшка Никлс.

Действительно, в эту минуту из-за угла показался Урсус. Он направлялся к гостинице. Почти всю ночь провел он между тюрьмой, куда в полдень ввели Гуинплена, и кладбищем, где в полночь, как он слышал, засыпали свежую могилу. Его побледневшее от горя лицо казалось еще бледнее в утренних сумерках.

Занимающийся день, предвестник яркого света, не меняет ночных, неясных очертаний предметов, даже тех, что находятся в движении. Медленно приближавшийся Урсус своим бледным лицом и всей своей фигурой, смутно выступавшей в полумраке, напоминал привидение.

Накануне, охваченный отчаянием, он выбежал из гостиницы с непокрытой головой. Он даже не заметил, что забыл надеть шляпу. Его жидкие седые волосы развевались на ветру. Широко раскрытые глаза, казалось, ничего не видели. Мы часто как будто бодрствуем во сне и спим наяву. Урсус был похож на сумасшедшего.