Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 131

Гуинплен скрестил руки на груди: он был бледен. Окруженный всеми этими лоснящимися от довольства лицами, старыми и молодыми, среди взрывов гомерического хохота, в этом вихре рукоплесканий, топота, криков «ура», среди этого безудержного ликования, этого необузданного веселья он чувствовал в душе могильный холод. Все было кончено. Он уже не мог совладать ни с выражением смеха на своем лице, ни с теми, кто осыпал его оскорблениями.

Никогда еще не проявлялся с такой очевидностью извечный роковой закон, по которому великое граничит со смешным, хохот служит отзвуком мучительного вопля, пародия следует за отчаянием. Никогда еще противоречие между кажущимся и действительным не вскрывалось с такой мучительной ясностью. Никогда еще более зловещий свет не озарял непроглядной тьмы человеческой души.

Гуинплен присутствовал при окончательном крушении своих чаяний: они были уничтожены смехом. Произошло нечто непоправимое. Упавший может встать, но человек раздавленный уже не подымется. Нелепая, всепобеждающая насмешка обратила его в прах. Отныне у него не было никакой надежды. Все зависит от среды. То, что в «Зеленом ящике» было торжеством, в палате лордов оказалось падением, катастрофой. Рукоплескания, служившие там наградою, были здесь оскорблением. Он ощутил как бы изнанку своей личины. По одну сторону была симпатия простого люда, принимающего Гуинплена, по другую – ненависть знати, отвергающей лорда Фермена Кленчарли. Притягательная сила одних и отталкивающая сила других влекли его во мрак. Ему чудилось, будто кто-то напал на него сзади. Рок нередко наносит такие предательские удары. Потом все разъяснится, но пока что судьба оказывается западней, и человек попадает в волчью яму. Гуинплену казалось, что он достиг вершины, а его осмеяли. Иные апофеозы имеют печальный конец. Существует зловещее слово – отрезвление. Это трагическая мудрость, рожденная опьянением. Застигнутый врасплох беспощадной бурей веселья, Гуинплен задумался.

Отдаться сумасшедшему смеху – то же, что плыть по воле волн. Сборище людей, охваченное неудержимым хохотом, – то же, что судно, потерявшее компас. Никто уже не знал, чего он хочет, что он делает. Пришлось закрыть заседание.

«Ввиду происшедшего» лорд-канцлер отложил голосование на следующий день. Члены палаты стали расходиться. Поклонившись королевскому креслу, лорды покинули залу. Их смех еще звучал в коридорах, теряясь где-то в отдалении. Кроме официальных выходов, во всех залах заседаний есть еще много дверей, скрытых коврами, лепными украшениями стен и нишами; просачиваясь в эти выходы, как просачивается влага в трещины сосуда, публика быстро освобождает помещение. В несколько минут зал пустеет. Такие перемены наступают быстро, почти без переходов. В местах шумных сборищ сразу же воцаряется безмолвие.

Углубившись в раздумье, можно забыть обо всем и в конце концов оказаться как бы на другой планете. Гуинплен внезапно очнулся. Он был один в пустой зале; он и не заметил, как закрыли заседание. Все пэры исчезли, даже оба его восприемника. Осталось лишь несколько служителей палаты, ожидавших ухода «его милости», чтобы покрыть чехлами мебель и погасить свет. Он машинально надел шляпу, сошел со своей скамьи и направился к большим дверям, ведшим в галерею. Когда он вышел за барьер, привратник снял с него пэрскую мантию. Он почти не обратил на это внимания. Минуту спустя он был уже в галерее.

Слуги, находившиеся в зале, с удивлением заметили, что новый лорд удалился, не поклонившись трону.

VIII

Был бы хорошим братом, если бы не был примерным сыном

В галерее уже никого не было. Гуинплен прошел через стеклянную ротонду, откуда успели убрать кресло и столы и где не оставалось никаких следов церемонии его посвящения в пэры. Горевшие на равном расстоянии один от другого канделябры и люстры указывали путь к выходу. Благодаря этой веренице огней Гуинплену удалось легко отыскать в путанице зал и коридоров дорогу, по которой он шел в палату следом за герольдмейстером и приставом черного жезла. Он не встретил ни души, если не считать нескольких замешкавшихся старых лордов, тяжелыми шагами направлявшихся к выходу.

Вдруг среди безмолвия этих огромных пустынных зал до него долетел неясный гул человеческих голосов, необычный для такого места и в столь поздний час. Он пошел в ту сторону, откуда доносился шум, и очутился в широком, слабо освещенном вестибюле, служившем выходом из палаты. В открытую стеклянную дверь виден был подъезд, лакей с факелами, площадь и ряд карет, ожидавших у подъезда.

Отсюда и исходил шум, услышанный Гуинпленом.

Около двери, под фонтаном, в вестибюле стояла кучка людей, жестикулировавших и громко о чем-то споривших. Незамеченный в полумраке, Гуинплен подошел ближе.

Очевидно, здесь происходила ссора. Десять-двенадцать молодых лордов толпились у выхода, а какой-то человек в шляпе, как и они, стоял перед ними, гордо вскинув голову и преграждая им дорогу.

Кто был этот человек? Том-Джим-Джек.

Некоторые из лордов еще не сняли пэрской мантии, другие уже сбросили с себя парламентское одеяние и были в обыкновенном платье.

На шляпе Том-Джим-Джека развевались перья, но не белые, как у пэров, а зеленые с оранжевыми завитками; его костюм, сверху донизу расшитый золотыми галунами, был украшен у ворота и на рукавах целыми каскадами лент и кружев; левой рукой он крепко сжимал рукоять висевшей сбоку шпаги, на бархатных ножнах и на перевязи которой были вышиты золотом адмиральские якоря.

Гуинплен услышал, как он говорил, обращаясь к молодым лордам:

– Я назвал вас трусами. Вы требуете, чтобы я взял свои слова назад. Извольте. Вы не трусы. Вы идиоты. Вы все накинулись на одного. Это не трусость? Пожалуй. В таком случае это глупость. Вы слушали, но ровно ничего не поняли. Старики здесь тугоухи, а молодые тупоумны. Я принадлежу к вашей среде, а потому имею право высказывать вам эти истины. Новый лорд – человек странный, он наговорил кучу нелепостей, – согласен, но среди этих нелепостей было и много верного. Его речь была сбивчива, бестолкова, произнес он ее неумело, – не спорю; он слишком часто повторял «знаете ли вы, знаете ли вы», но человек, еще вчера бывший ярмарочным фигляром, не обязан говорить как Аристотель или как Гильберт Барнет, епископ Сарумский. Его слова о нечисти, о львах, его обращение к помощникам клерков – все это было безвкусно. Черт возьми! Кто же с вами спорит? Безрассудная, беспорядочная речь, где все перепутано, но иногда в ней проскальзывала истинная правда. Говорить так, как он, не будучи опытным оратором, – заслуга немалая. Хотел бы я увидеть вас на его месте. То, что он рассказал о прокаженных Бертон-Лезерса, – факт бесспорный. К тому же не он первый говорит глупости в парламенте. Наконец, милорды, я не люблю, когда все нападают на одного, такой уж у меня нрав, а потому разрешите мне считать себя оскорбленным. Ваше поведение не нравится мне, я возмущен. Я не очень-то верю в Бога, но когда Он совершает добрые поступки, что случается с Ним не каждый день, я готов склониться к мысли, что Он существует; поэтому я весьма признателен Ему, если только Он есть, за то, что Он извлек из общественных низов пэра Англии и возвратил наследство законному владельцу; независимо от того, на руку мне это или нет, я рад, что мокрица внезапно превратилась в орла, Гуинплен – в Кленчарли. Милорды! Я запрещаю вам держаться иного мнения. Жаль, что здесь нет Льюиса Дюраса. Он получил бы от меня по заслугам! Милорды! Фермен Кленчарли вел себя как лорд, а вы – как скоморохи. Что касается его смеха, он в нем не повинен. Вы потешались над его смехом. Нельзя смеяться над несчастьем. Вы глупцы, и глупцы жестокие. Вы ошибаетесь, если полагаете, что нельзя посмеяться и над вами: вы сами безобразны и не умеете одеваться. Милорд Хавершем! Я видел третьего дня твою любовницу – она отвратительна. Хоть и герцогиня, а настоящая мартышка. Повторяю, господа насмешники: мне очень хотелось бы проверить, сумеете ли вы связать хоть несколько слов. Болтать могут многие, говорить – далеко не каждый. Вы воображаете себя образованными людьми на том основании, что протирали штаны на скамьях в Оксфорде или Кембридже и, прежде чем усесться в качестве пэров Англии на скамьи Вестминстер-Холла, хлопали ушами на скамьях Гонвиллского или Кайского колледжа. Говорю вам в лицо: вы вели себя нагло с новым лордом.