Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 54

Управляет ничтожество. Это понятно. Нити находятся в руках того, кто внизу.

Он занимает самую удобную позицию.

Он все видит, и к нему прислушиваются.

Он – око правительства.

В его распоряжении – ухо короля.

Если в вашем распоряжении ухо короля, вы можете по собственному усмотрению открывать и защелкивать дверь королевского сознания и вкладывать туда все, что вам заблагорассудится. Ум короля – ваш шкаф. Если вы тряпичник – он превращается в вашу корзинку. Уши королей принадлежат не им; сказать по правде, эти бедняги не вполне ответственны за свои поступки. Тот, кто не владеет своими мыслями, не распоряжается и своими действиями. Король всегда повинуется.

Кому?

Какому-нибудь мерзавцу, который жужжит у него над ухом. Черной мухе, исчадию бездны.

В этом жужжании – приказ. Король всегда правит под чью-то диктовку.

Монарх повторяет вслух, подлинный властитель диктует шепотом.

И те, кто умеет уловить этот шепот и услышать, что именно подсказывает он королю, – настоящие историки.

IX

Ненависть так же сильна, как и любовь

Немало подсказчиков нашептывали на ухо королеве Анне. В том числе и Баркильфедро.

Кроме королевы, он старался воздействовать и на леди Джозиану, и на лорда Дэвида, стремясь незаметно подчинить их своему влиянию. Как мы уже говорили, он нашептывал сразу в три уха. На одно ухо больше, чем Данжо[110]. Вспомним, что Данжо нашептывал только двоим; просунув голову между Людовиком XIV, влюбленным в свою свояченицу Генриетту, и Генриеттой, влюбленной в Людовика XIV, и, сделавшись без ведома Генриетты секретарем Людовика и без ведома Людовика секретарем Генриетты, он оказался в центре любовной интриги двух марионеток; он задавал вопросы и сам же на них отвечал.

Веселый и сговорчивый, неспособный заступиться за кого бы то ни было и, в сущности, никому не преданный, Баркильфедро был к тому же крайне безобразен и злоязычен; неудивительно поэтому, что он стал в конце концов необходим королеве. Оценив по достоинству Баркильфедро, Анна не пожелала слушать других льстецов. Он льстил ей так же, как льстили Людовику XIV, обращая свое жало против других. «Король невежествен, – говорила госпожа де Моншеврейль[111], – приходится поэтому смеяться над учеными».

Отравлять постепенно, уколами – верх искусства. Нерон любил смотреть на работу Локусты[112].

В королевские дворцы проникнуть нетрудно: в этих коралловых сооружениях есть внутренние ходы, о существовании которых быстро догадывается полип, именуемый царедворцем; найдя готовый ход, он расширяет его, а если нужно, проделывает новый. Чтобы попасть во дворец, достаточно какого-нибудь предлога.

Воспользовавшись в качестве такого предлога своей службой, Баркильфедро вскоре сделался для королевы тем, чем он был и для герцогини Джозианы, – привычным и забавным домашним животным. Сорвавшееся у него однажды с языка острое словечко помогло ему раскусить королеву: теперь он знал, как заслужить милость ее величества. Королева очень любила своего лорд-управителя Уильяма Кавендиша, герцога Девонширского, человека необычайно глупого. В одно прекрасное утро этому лорду, имевшему все ученые степени Оксфорда и писавшему с ошибками, вздумалось умереть. Придворный, умирая, совершает большую неосторожность, ибо никто больше не стесняется злословить на его счет. Королева погоревала о нем в присутствии Баркильфедро и наконец промолвила со вздохом:

– Как жаль, что столь добродетельный человек был не очень умен!

– Да приимет Господь душу своего осла! – вполголоса пробормотал по-французски Баркильфедро.

Королева улыбнулась. Баркильфедро отметил эту улыбку.

Отсюда он сделал вывод: нравится, когда язвят.

Итак, ему дозволялось быть злоязычным.

С этого дня Баркильфедро дал волю своему любопытству и своей злости. Его никто не смел одернуть, все его боялись. Тот, кто смешит короля, гроза для всех остальных.

Баркильфедро стал всесильным шутом.

Ежедневно пробирался он вперед своим подземным ходом. В Баркильфедро нуждались. Некоторые вельможи до такой степени дарили его своим доверием, что в случае нужды поручали ему то или иное гнусное дело.

Двор – это целая система зубчатых колес. Включившись в эту систему, Баркильфедро стал ее двигателем. Обратили ли вы внимание на то, что в некоторых механизмах двигательное колесо очень мало?

Джозиана, как мы уже сказали, пользовалась шпионскими способностями Баркильфедро и питала к нему такое доверие, что не задумываясь дала ему ключ от своих покоев, с помощью которого Баркильфедро мог проникнуть к ней в любое время.

Такое чрезмерное доверие, раскрывающее интимную сторону жизни перед посторонними людьми, было в XVII столетии весьма распространено. Это называлось «подарить ключ». Джозиана подарила два потайных ключа: один – лорду Дэвиду, другой – Баркильфедро.

Впрочем, в старину никто не удивлялся, если человек получал доступ в спальню. Иногда это приводило к неожиданностям. Ла Ферте, например, раздвинув внезапно полог постели мадемуазель Лафон, наткнулся на черного мушкетера Сенсона.

Баркильфедро отличался особым умением раскрывать тайны, которые подчиняют великих мира сего и передают их в руки маленьких людей. Он умел бесшумно красться в потемках извилистыми путями. Как всякий хороший соглядатай, он совмещал в себе жестокость палача и терпение микрографа. Он был прирожденным царедворцем, а все царедворцы – полуночники. Они бродят в ночи, именуемой всемогуществом. В руке у них потайной фонарь. Этим фонарем они освещают только то, что хотят видеть, оставаясь сами в тени. Не человека ищет царедворец, а животное, которое скрывается в человеке; он находит его в короле.

Королям не нравится, чтобы кто-то рядом с ними претендовал на величие. Талант Баркильфедро заключался в том, что он непрерывно умалял достоинства лордов и принцев, благодаря чему возрастало величие королевы.

Ключ, подаренный Баркильфедро, был с двумя бородками на концах, и потому им можно было открывать спальни в обеих любимых резиденциях Джозианы: в Генкервилл-Хаузе в Лондоне и в Корлеоне-Лодже в Виндзоре. Оба эти дворца входили в состав наследства лорда Кленчарли. Генкервилл-Хауз прилегал к Олдгейту. Олдгейт был воротами, ведущими в Лондон из Харвика; там стояла статуя Карла II с раскрашенным изваянием ангела над головой и фигурами льва и единорога у подножия. Восточный ветер доносил в Генкервилл-Хауз благовест из Сент-Мерильбона. Дворец Корлеоне-Лодж в Виндзоре был построен в флорентийском стиле из кирпича и камня с мраморной колоннадой и стоял на сваях; к нему вел деревянный мост; парадный двор его считался одним из самых красивых в Англии.

В этом дворце, расположенном неподалеку от Виндзорского замка, Джозиана была на виду у королевы. Тем не менее ей нравилось там жить.

Влияние Баркильфедро на королеву, незаметное со стороны, пустило глубокие корни. Нет ничего труднее, чем удалить такие придворные плевелы: они растут вглубь, их не за что ухватить. Выполоть Роклора[113], Трибуле или Бреммеля – задача почти невозможная.

С каждым днем королева Анна становилась благосклоннее к Баркильфедро.

Сара Дженнингс знаменита, Баркильфедро неизвестен. Никто не знает о милостивом отношении к нему королевы Анны. Его имя не дошло до истории. Не всякий крот попадает в руки кротолова.

Баркильфедро, неудачливый кандидат в священнослужители, учился всему понемногу, а потому, как это бывает обычно в подобных случаях, не знал ничего. Можно стать жертвой мнимого всезнайства. Сколько на свете таких, можно сказать, бесплодных ученых, у которых на плечах вместо головы бочка Данаид! Чем только не набивал Баркильфедро свою голову – она оставалась пустой.