Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 56

Никогда не принимайте услуг. Вас непременно поймают на удочку. Не позволяйте облагодетельствовать себя, даже если вы падаете от голода. Вам помогут, но какой ценой! У него, Баркильфедро, не было хлеба, – эта женщина его накормила! С тех пор он стал ее лакеем! Ощущение пустоты в желудке – и вот вы прикованы на всю жизнь! Быть кому-либо обязанным – значит попасть в рабскую зависимость. Счастливцы власть имущие пользуются минутой, когда вы протягиваете руку, чтобы сунуть вам грош, они пользуются вашей слабостью, чтобы превратить вас в раба, в худшую разновидность раба – в раба, облагодетельствованного милостыней, в раба, обязанного любить! Какой позор! Какая бестактность! Какое унижение для вашей гордости! И вот все кончено: вы навеки осуждены превозносить доброту этого человека, признавать красавицей эту женщину, оставаться на заднем плане, со всем соглашаться, всему рукоплескать, восхищаться, курить фимиам, натирать себе мозоли от стояния на коленях, произносить сладкие речи, когда вас гложет ярость, когда вы готовы вопить от бешенства, когда дикая злоба разрывает вашу грудь и горечь клокочет в ней сильнее, чем пена в океане.

Вот как богачи порабощают бедняка.

Вы навсегда увязнете в клейкой смоле оказанного вам благодеяния, которое замарает вас на всю жизнь.

Милостыня – нечто непоправимое. Признательность – паралич. Благодеяние прилипает к вам, лишает вас свободы действия. Это хорошо известно ненавистным богачам, которые обрушили на вас свою жалость. Дело сделано. Вы стали вещью. Они вас купили. Чем? Костью, которую они отняли у своей собаки, чтобы бросить вам. Они швырнули эту кость вам в голову. Они скорее ушибли вас, чем помогли вам. Все равно, обглодали вы эту кость или нет. Вам отвели место в конуре. Благодарите же. Благодарите их всю жизнь. Боготворите ваших господ. Валяйтесь у них в ногах. Принять благодеяние – значит согласиться на подневольное положение. Благотворители требуют, чтобы вы признали себя ничтожеством, а их – богами. Ваше унижение возвеличивает их. Взглянув на ваш согбенный стан, они держатся еще прямее. В звуке их голоса слышится надменность. Их семейные события: свадьбы, крестины, беременность, появление на свет потомства – все это касается вас. У них рождается волчонок – отлично, пишите стихи на случай. На то вы и поэт, чтобы сочинять всякие пошлости. Как тут не остервенеть! Еще немного, и они заставят вас донашивать их старые башмаки!

«Кто это у вас, моя милая? Вот урод! Откуда он?» – «Сама не знаю, какой-то писака, которого я кормлю». Так говорят между собой эти индюшки. И даже не понижают голоса. Вы слышите это и продолжаете расточать любезности. Впрочем, если вы больны, ваши господа присылают вам врача. Не своего, конечно. При случае они осведомляются о вашем здоровье. Будучи иной породы, чем вы, и находясь на недосягаемой для вас высоте, они приветливы с вами. Их высокое положение делает их доступными. Они знают, что вы не можете быть с ними на равной ноге. Презирая вас, они учтивы с вами. За столом они приветствуют вас кивком головы. Иногда они знают, как пишется ваше имя. Они дают почувствовать, что покровительствуют вам, простодушно попирая ногами все, что есть в вас наиболее уязвимого и чувствительного. Они так добры к вам!

Разве это не верх гнусности?

Конечно, следует как можно скорее наказать Джозиану. Надо дать ей понять, с кем она имеет дело! A-а, господа богачи, потому что вы не в состоянии все поглотить, потому что излишество могло бы повлечь несварение желудка (ибо ваши желудки не больше наших), потому, наконец, что лучше раздать объедки, чем выбросить их, вы величественным жестом швыряете беднякам эти жалкие отбросы! А, вы даете нам хлеб, даете пристанище, одежду, занятие, и ваша дерзость, ваше безумие, ваша жестокость, ваша глупость и недомыслие доходят до того, что вы верите, будто мы вам обязаны! Наш хлеб – это хлеб рабства, пристанище, которое вы нам даете, – лакейская одежда – ливрея, должность – издевательство; правда, это платная должность, но она низводит нас до уровня скота! А, вы считаете себя вправе бесчестить нас за то, что предоставили нам кров и пищу, вы воображаете, будто мы ваши должники, вы рассчитываете на нашу признательность! Отлично! Мы съедим вас живьем! Отлично! Мы выпотрошим вас, красавица, проглотим вас, перегрызем зубами ваше сердце!

Да, Джозиана – чудовище! В чем ее заслуга? Велика важность: появилась на свет, подтвердив этим глупость своего отца и бесстыдство своей матери; оказала нам милость, согласившись существовать, и за то, что она любезно соизволила быть публичным скандалом, ей заплатили миллионы, пожаловали земли и замки, заповедники, охоты, озера, леса – всего не перечесть! И при этом она еще кривляется. Ей пишут стихи! А он, Баркильфедро, который столько учился и работал, столько потрудился на своем веку, поглотил уйму фолиантов, забил ими свои мозги, заплесневел среди научных трактатов, он, человек выдающегося ума, который мог бы отлично командовать армиями и – если бы только захотел – писать трагедии, подобно Отвею и Драйдену, он, рожденный, чтобы стать императором, позволил этому ничтожеству спасти его от голодной смерти! Как велики узурпаторские наклонности богачей, ненавистных баловней случая! И они еще притворяются великодушными и улыбаются нам, готовым выпить их кровь и облизать себе губы! Не чудовищная ли это несправедливость, что какая-то гнусная придворная дама имеет право называть себя вашей благодетельницей, а человек, превосходящий ее во всех отношениях, обречен подбирать крохи, оброненные ею? Как тут не схватить скатерть за все четыре конца, не выбросить ее вместе со всеми яствами, со всею оргией, обжорством и пьянством, со всеми гостями – и с теми, что сидят, опираясь локтями на стол, и с теми, что ползают под столом на четвереньках, – с наглецами, которые бросают нищему подачку, и идиотами, принимающими эту подачку, выплюнуть все это Богу прямо в лицо, швырнуть в небо всю нашу землю! Ну а пока вонзим когти в Джозиану.

Так рассуждал Баркильфедро. Дикий рык звучал в его душе. Оправдывая себя, завистник смешивает свои личные обиды с общественным злом. В кровожадном сердце бурлят все виды злобных страстей. На географических картах XV века в углу изображали большое безыменное пространство, на котором были начертаны три слова: Hic sunt leones[117]. Такие же неисследованные области есть и в душе человека. Где-то внутри нас волнуются и бурлят страсти, и об этом темном уголке нашей души можно тоже сказать: Hic sunt leones.

Но разве так уж нелеп хаос этих диких мыслей? Разве он лишен всякой логики? Надо сознаться, что нет.

Страшно подумать, но наш рассудок не всегда является голосом справедливости. Суждение – нечто относительное. Справедливость – нечто безусловное. Поразмыслите о разнице между судом и правосудием.

Злодеи своевольно распоряжаются своей совестью. Существует всякого рода гимнастика лжи. Софист – фальсификатор: в случае нужды он насилует здравый смысл. Определенная логика, чрезвычайно гибкая, беспощадная и искусная, всегда готова к услугам зла: она изощреннейшим образом побивает скрытую в тени истину. Сатана наносит Богу страшные удары кулаком.

Иной софист, приводящий в восхищение глупцов, только тем и славен, что покрыл синяками человеческую совесть.

Больше всего удручало Баркильфедро опасение, что все у него сорвется. Он предпринял огромный труд и боялся, что в итоге причинит мало вреда. Носить в своем сердце всепожирающую злобу и твердую, словно алмаз, ненависть, обладать железной волей, стремиться все взорвать – и в результате ничего не сжечь, никого не обезглавить, никого не уничтожить! Быть тем, чем он был, – разрушительной силой, всепожирающей ненавистью, палачом чужого счастья, быть созданным (ибо всегда есть создатель – дьявол или Бог) по мерке, присущей только Баркильфедро, и разрядить всю свою энергию в жалком щелчке? Да разве это мыслимо? Баркильфедро промахнется? Чувствовать в себе взрывчатую силу, способную метать в воздух скалы, – и посадить всего-навсего шишку на лоб жеманницы! Быть катапультой – и напрасно сотрясать воздух! Выполнить сизифов труд – и убедиться, что это не более как муравьиная возня! Излить весь запас ненависти почти без всяких последствий! Не унизительно ли это, когда сознаешь себя злобной силой, могущей превратить в прах вселенную? Привести в движение сложную систему зубчатых колес, громыхать во мраке, как машина Марли, для того чтобы прищемить кончик розового пальчика! Своротить глыбу, чтобы вызвать на поверхности болота придворной жизни легкую рябь! Нелепое расточительство сил к лицу только богам: обвал горы иной раз кончается тем, что кротовая нора меняет свое место.