Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 88

Гуинплена скорее похитили, чем арестовали. Полиция действовала так быстро, что на ярмарочной площади, еще малолюдной в этот ранний час, арест Гуинплена прошел незаметно. В балаганах Таринзофилда почти никто и не знал о том, что жезлоносец приходил за «Человеком, который смеется». Вот почему кучка людей, сопровождавших шествие, была очень невелика.

Благодаря плащу и войлочной шляпе, закрывавшим все лицо Гуинплена, кроме глаз, прохожие не узнавали его.

Прежде чем пойти за Гуинпленом, Урсус принял меры предосторожности. Отозвав в сторону Никлса, Говикема, Фиби и Винос, он строго-настрого приказал им хранить молчание при Дее, которая ничего не подозревала; ни единым словом не проговориться при ней о случившемся и для того, чтобы она ни о чем не догадалась, объяснить отсутствие Гуинплена и Урсуса хлопотами по театральным делам; скоро наступит час ее предобеденного сна, и, прежде чем она проснется, Урсус возвратится вместе с Гуинпленом, ибо все это сплошное недоразумение, mistake, как говорится в Англии; им с Гуинпленом без труда удастся все разъяснить суду и полиции, они докажут властям, что те ошиблись, и оба вернутся домой.

Урсус следовал за Гуинпленом незаметно, ибо он держался как можно дальше от него; и все же он умудрился не потерять его из виду. Смелое подглядывание – храбрость робких.

В конце концов, несмотря на всю торжественность, с какой арестовали Гуинплена, его могли вызвать в полицию из-за какого-нибудь маловажного проступка. Урсус успокаивал себя, что вопрос будет разрешен без проволочки.

Кое-что выяснится тут же в зависимости от того, в какую сторону направится отряд полицейских, когда дойдет до конца Таринзофилда и вступит в один из переулков Литтл-стренда.

Если он повернет налево, значит Гуинплена ведут в саутворкскую ратушу. В этом случае опасаться чего-либо серьезного не приходится: какое-нибудь пустячное нарушение городских постановлений; выговор судьи; два-три шиллинга штрафа. Гуинплена отпустят, и представление «Побежденного хаоса» состоится в тот же вечер в обычное время. Никто ничего не заметит.

Если же отряд повернет направо – дело серьезное: в этой стороне расположены страшные места.

Когда жезлоносец, возглавлявший двойную шеренгу полицейских, конвоировавших Гуинплена, дошел до Литтл-стренда, Урсус, затаив дыхание, впился в него глазами. Бывают мгновения, когда все силы человека сосредоточиваются во взгляде.

Куда же они повернут?

Отряд повернул направо.

Урсус зашатался от ужаса и прислонился к стене, чтобы не упасть.

Нет ничего лицемернее слов, с которыми в иные минуты человек обращается к самому себе: «Надо узнать, в чем дело». В глубине души он совсем этого не желает. В нем говорит страх. К тревоге присоединяется смутная боязнь возможных выводов. Человек сам себе не сознается, но он охотно отступил бы и, сделав шаг вперед, уже упрекает себя в этом.

Так было и с Урсусом. Он с содроганием подумал: «Дело принимает дурной оборот. Я всегда успел бы узнать об этом. Зачем я пошел за Гуинпленом?»

Придя к такому заключению, он – все люди сотканы из противоречий – ускорил шаг и, преодолевая страх, поспешил нагнать полицейских, чтобы в лабиринте саутворкских улиц не порвалась нить, связывавшая его с Гуинпленом.

Полицейский отряд не мог двигаться быстрее из-за торжественности шествия.

Шествие открывалось жезлоносцем.

Оно замыкалось судебным приставом.

Все это требовало известной медлительности.

Все величие, на какое способно должностное лицо, сказывалось в наружности судебного пристава. Его костюм представлял собой нечто среднее между роскошным одеянием оксфордского доктора музыки и скромным черным платьем кембриджского доктора богословия. Из-под длинного годберта, то есть мантии, подбитой мехом норвежского зайца, выглядывал камзол дворянина. Внешность у этого человека была наполовину средневековая: на голове – парик, как у Ламуаньона, а рукава широкие, как у Тристана Отшельника[178]. Его большие круглые глаза по-совиному уставились на Гуинплена. Выступал он мерным шагом. Вряд ли был еще на свете человек такого свирепого вида.

Урсус сбился с пути среди извилистых переулков, но у церкви Святой Марии Овер-Рэй ему удалось нагнать шествие, которое, к счастью, задержала драка между мальчишками и собаками – обычная сцена на улицах тогдашнего Лондона; в старинных полицейских протоколах, отводящих собаке место впереди детей, она значилась под рубрикой dogs and boys – «собаки и мальчишки».

Человек, которого под конвоем полиции вели к судье, был в то время самым заурядным явлением, и, так как у каждого были свои дела, кучка любопытных вскоре разбрелась. Один только Урсус продолжал идти следом за Гуинпленом.

Прошли мимо часовен, стоявших одна против другой и принадлежавших двум сектам, существующим еще и поныне: Общине религиозного отдыха и Лиге аллилуйи.

Затем шествие, извиваясь, стало переходить из переулка в переулок, выбирая по преимуществу еще не застроенные, поросшие травой, безлюдные проходы между домами и делая много поворотов. Наконец оно остановилось. Это был глухой переулок. Никаких жилых строений, кроме двух-трех лачуг в самом начале. Переулок пролегал между двумя стенами: низкой – слева и высокой каменной – справа. Эта почерневшая от времени стена саксонской кладки с зубцами была укреплена железными «скорпионами» и прорезана узенькими отдушинами, закрытыми толстой решеткой. Ни одного окна; только кое-где отверстия, служившие некогда амбразурами для камнеметов и старинных пищалей. В самом низу стены виднелась дверца, похожая на отверстие в мышеловке.

Эта дверца с решетчатым оконцем была проделана в полукруглом углублении массивного свода; она была заперта на большой замок, снабжена узловатыми прочными петлями и тяжелым молотком, сплошь усеяна гвоздями и словно покрыта панцирем из металлических пластинок и блях: в ней было больше железа, чем дерева.

В переулке – ни души. Ни лавок, ни прохожих. Но откуда-то поблизости доносился непрерывный шум, как будто рядом с переулком протекал бурный поток. Это был гул голосов и грохот экипажей. Возможно, что по другую сторону почерневшего здания проходила большая улица, вероятно главная улица Саутворка, упиравшаяся одним концом в Кентерберийскую дорогу, а другим – в Лондонский мост.

На всем протяжении переулка случайный наблюдатель мог бы обнаружить, кроме конвоя Гуинплена, только бледное, как смерть, лицо Урсуса, который рискнул наполовину высунуться из тени, падавшей от стены. Он притаился в одном из коленчатых изгибов переулка, смотрел и боялся увидеть.

Отряд выстроился перед дверцей.

Гуинплен находился в центре, но теперь жезлоносец стоял позади него. Судебный пристав поднял молоток и постучал три раза. Оконце открылось. Судебный пристав произнес:

– По указу ее величества.

Тяжелая дубовая, окованная железом дверца повернулась на петлях, открылся темный холодный проход, напоминавший пещеру. Этот страшный сводчатый коридор терялся во мраке.

Урсус видел, как Гуинплен исчез в нем.

V

Страшное место

Жезлоносец вошел вслед за Гуинпленом. За жезлоносцем – судебный пристав. За ним – весь отряд. Тяжелая дверь захлопнулась.

Она вплотную вошла в каменный проем; было непонятно, кто открыл ее и кто запер. Казалось, засовы задвинулись сами собой. В некоторых старинных тюрьмах еще сохранились подобные механизмы, некогда служившие для вящего устрашения преступника. Привратник оставался невидимым; дверь придавала тюремным воротам сходство с вратами ада.

Эта дверь была задним ходом Саутворкской тюрьмы.

В этом покрытом плесенью угрюмом здании ничто не противоречило мрачному виду, свойственному всякой тюрьме.

Языческий храм, воздвигнутый некогда катьюкланами в честь могонов, древних божеств Англии, ставший впоследствии дворцом Этелульфа и крепостью Эдуарда Святого, а в 1199 году превращенный Иоанном Безземельным в место заключения, – вот что представляла собою Саутворкская тюрьма. Это сооружение, вначале пересеченное улицей, подобно тому как Шенонсо[179] пересекается рекой, в течение одного или двух столетий было тем, что по-английски называется gate, то есть укрепленной заставой городского предместья; затем проезд заложили. В Англии еще сохранилось несколько тюрем этого типа: в Лондоне – Ньюгейт, в Кентербери – Вестгейт, в Эдинбурге – Кенонгейт. Французская Бастилия на первых порах тоже служила заставой.