Стражи восемнадцати районов. Серия 3. Байронический тип - Крейн Антонина - Страница 1

Антонина Крейн

Стражи восемнадцати районов. Серия 3. Байронический тип

Глава 10

Байронический тип

– Со мной все хорошо. Правда. Меня уже выписывают.

Я прижал телефон плечом к уху, пододвинул к себе больничный бланк и черкнул там, где показал доктор. «Покидает стационар по собственному желанию».

В свою очередь, моя старшая сестра на том конце воображаемого провода продолжала волноваться. По ее словам, маме пришлось пить успокоительные после новостей о том, что я загремел в больницу.

– Слушай, вы вообще не должны были об этом узнать! – не выдержал я. – Что за система такая?! Меня увозит скорая в Петербурге, а сообщают почему-то в квартиру в Москве!

Еще пара минут ушла на то, чтобы вместе с Линой обсудить состояние мамы. Мы придумали, как успокоить ее и как отговорить приезжать за мной, чтобы волоком утащить на родину. Когда мы наконец урегулировали это небольшое семейное недопонимание, я переоделся, собрал вещи и, махнув на прощанье соседям по палате – двум бодрым старичкам, игравшим в нарды, – отправился на свободу.

Мое заключение в больничных стенах последовало за неудачной попыткой поймать лешего, поселившегося в одной из новостроек на окраине города. Когда-то там находилась его родная, слегка болотистая чаща. Леший уезжал из России на несколько лет, а вернувшись, обнаружил это семиэтажное блеклое безобразие, в котором день-деньской надрывались перфораторы – жильцам сдавали квартиры без ремонта и они делали его сами.

Леший разгневался. Он стал пакостить в доме: сначала по мелочи, крадя у рабочих материалы, потом серьезнее – портя проводку и перегрызая тросы у лифта.

Мы с Феликсом отправились на охоту с благой целью: вправить лешему мозги на тему необходимости проживать горе смиренно, а не вымещать гнев на ни в чем не повинных людях. «Если уж мстить, то фирме-застройщику, понимаешь?» – собирался сказать Феликс, хотя мне казалось, что это не слишком хорошая идея.

Я ехал уже как настоящий стажер, не сбоку припека. На следующий день после битвы с шоблом Михаил снова принял нас в своем дворце в Небесных Чертогах. Он просмотрел мой отчет и, поздравив с успешно сданным экзаменом, вручил значок стража. Золотой герб: меч и распахнутые крылья, а вокруг – несколько многоконечных звезд.

Вообще, район окраинных новостроек, где бесновался леший, не находился под нашей с Феликсом юрисдикцией, но там жила какая-то знакомая Рыбкина, и он просто решил помочь ей.

Это было наше первое совместное дело – и меня сразу же ранили.

Причем очень обидным образом. Я стоял на лестничной площадке, раскачивая маятник, который должен был показать, в какой стороне прячется леший. И вдруг тот просто накинулся на меня со спины – и попытался придушить. Сила его прыжка была такова, что я грянулся – вниз по ступеням пролета.

Я прокатился по лестнице, словно герой комедийного кино, и, врезавшись в стену, наконец остановился. А перекувыркнувшийся через меня леший… вывалился в окно. Предварительно разбив его, из-за чего меня засыпало осколками.

Итогами дела стали:

– я, госпитализированный с сотрясением мозга, ушибами и порезами;

– леший, сломавший ногу и отправленный Феликсом к магическому психологу, прорабатывать горе и агрессию.

И вот, пролежав больше недели в больнице, я наконец снова получил возможность выйти на свет божий.

Рыбкин ждал меня на первом этаже, в холле. Все эти дни он чувствовал себя ужасно виноватым: оставил дитя без присмотра!.. Однако ему никак не удавалось навестить меня: он охотился на колдуна-контрабандиста и освобождался тогда, когда приемные часы уже заканчивались.

Но каждый вечер Феликс передавал мне то необычные десерты, то бургеры, то – ужас – цветы. Соседи-старички начали посмеиваться надо мной, расспрашивая, кто же моя очаровательная избранница. Боясь, что любые ответы породят еще больше вопросов, а добродушные улыбки превратятся в гримасы ужаса и подозрение в содомии, я предпочитал и вовсе не отвечать.

– Сразу видно, наш сосед – загадочная душа, – кивал тот старичок, что лежал тут со сломанной голенью, потому что, играя с внуком, по ошибке ударил по гире, а не по черному мячу.

– Байронический герой, – отвечал другой, преподаватель литературы в школе. – Сердцеед. Возможно, это все ему шлют разные леди.

Я только молчал, вздыхал и смотрел на то, как осыпаются бордовые лепестки роз у меня на тумбочке. Возможно, со стороны это действительно выглядело по чайльд-гарольдовски[1].

Феликс ждал меня на первом этаже больницы. Высокий и длинноногий, он кое-как втиснулся на свободное место между двумя грустными женщинами и сидел, сосредоточенно уткнувшись в телефон. Но стоило мне подойти к стеклянным дверям, ведущим в зал ожидания, как Рыбкин, словно унюхав меня, поднял голову. Его взгляд наполнился радостью. Феликс пропихнулся между телами и, как пробка из бутылки, вылетел в мою сторону.

– Ты действительно в порядке! – с таким облегчением воскликнул он, будто думал, что всю неделю ему подло лгали, с ним переписывался кто-то другой от моего лица, а сам я все-таки упокоился прямо там, на месте, под лестницей. – И выглядишь гораздо лучше, чем можно было предположить!

Он обежал меня по кругу, внимательно оглядывая. Подол его песочного плаща раздулся от скорости.

– У тебя было столько крови на лице, когда ты упал, что я думал, останутся шрамы.

– Это была кровь с головы, – сказал я.

– Волосы все тоже на месте, никаких швов. – Феликс засиял. – Отлично! Значит, на завтрашнем рауте ты предстанешь перед коллегами во всей красе.

– Каком рауте?

Вместо ответа, Рыбкин протянул мне приглашение. На черной карточке витыми золотыми буквами значилось:

Ниже – время сбора гостей, адрес и дресс-код. Последний оставил меня в глубочайшем недоумении, ибо гласил: «Мое сердце под зелеными холмами».

Феликс поманил меня на улицу, чтобы нас не подслушали любопытные посетители больницы. Уже было очень тепло. Воздушно-белый пух слетал с тополей, густо растущих на аллее, и двое пятиклашек с огромными рюкзаками поджигали его, когда он падал на асфальт. Мы с Рыбкиным мирно прошли мимо, а вот гуляющая рядом молодая мама с коляской подняла страшный крик. Ее можно было понять – пожары и тому подобное, – но я все же симпатизировал школьникам.

Он действительно очень красиво горит, этот пух.

– В Небесные Чертоги приехал важный гость, – между тем начал объяснять Феликс. – Один из херувимов.

– У нас и такие есть?.. – расширил глаза я.

– Ну, не совсем у нас. – Он пожал плечами, от этого движения звякнула брошь в виде золотой лилии с колокольчиками-тычинками, скреплявшая ворот его вычурной белой блузы. – Они живут и действуют в высших сферах. Думаю, я не удивлю тебя, если скажу, что Земля – мелочь по сравнению со всей Вселенной. Ты когда-нибудь слышал о Гвидо д’Ареццо?

– Ты издеваешься? – только и спросил в ответ я, и Феликс хлопнул себя по лбу.

– Ну да, ты же музыкант. Прости. Вижу, я оскорбил тебя предположением о твоем незнании.

– Скорее, меня задевает то, что ответы из тебя приходится тянуть раскаленными щипцами, – пробормотал я, заправляя за уши волосы, которые отросли за последние месяцы и теперь все время падали на лицо.

Гвидо д’Ареццо, он же Гвидо Аретинский, создал нотную грамоту, используемую по сей день. Привычные нам обозначения до-ре-ми-фа-соль-ля-си с закрепленными за ними строками – его изобретение. Точнее, у него это были ut-re-mi-fa-sol-la-si – просто ut в дальнейшем заменили на do для удобства произношения (а то закрытый слог невозможно тянуть, как того требует душа поющего).

– Как ты наверняка помнишь, эти слоги являются первыми буквами в молитве святому Иоанну, – сказал Феликс. – Ut queant laxis, Resonare fibris, Mira gestorum… Так?