Бык - Кашин Олег Владимирович - Страница 14

— Вон! — повторил первый секретарь уже растерянно, но его не слушали, на креслах началась суета — директор музея сидел, держась за сердце, вокруг бегали люди, мелькнул белый халат, цековская медсестра делала укол.

Из зала Игорь Витальевич выходил на своих ногах, но под руку его держала медсестра. Инфаркт, умрет в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Глава 33

Поговорив с Капустой, Гаврилов вышел из кабинета и прошел по коридору в противоположную от выхода сторону. Постучался, зашел в кабинет. Санжар шагнул ему навстречу, молча обнял, потом отстранился, чтобы как бы издалека посмотреть, покачал головой, обнял снова.

— Дорогой, слава Аллаху, что ты живой. Я верил, я знал.

Сели за стол.

— Ну рассказывай, — Гаврилов с интересом посмотрел на зама. — Я еще не вернулся, ты так и остаешься на хозяйстве, а я не знаю, когда назад, отдохнуть надо с семьей, ты не представляешь, чего я натерпелся от твоих.

Санжар помрачнел.

— Слушай, ну ты знаешь, что я не люблю такие шутки, не надо так. Я когда услышал, что там узбеки замешаны, даже маме позвонил, у нее же отец был в авторитете — может, остались связи какие-то. Глухо, ты же знаешь, я и в Узбекистане-то никогда не был, и родители лет двадцать не ездили.

Гаврилов знал. Дедушку Санжара Горбачев потому и выделил, что тот родом детдомовский, то есть никакой родни, которую надо будет пристраивать, у него не осталось — все погибли в землетрясении. Это во-первых. А во-вторых — всю рашидовскую эпоху дед просидел послом на тропическом острове, такое железобетонное алиби даже для следователя Гдляна. Но алиби для карьеры — это не все. Без влиятельной родни, наверное, кумовства не разведешь, но ведь и руководить республикой невозможно. Когда в Фергане начали стрелять, деда перевели на повышение (ну, как бы на повышение) в Москву, первым президентом Узбекистана потом станет его преемник, у которого с родней и со связями было все в порядке. Родителей Санжара распад СССР застал в длительной командировке в Женеве, где они и остались навсегда, живут там до сих пор — и Санжар тоже женевский, школу там закончил и университет, в котором и проникся русской культурой настолько, что уехал жить и работать в Москву.

— А вообще, — Санжар пожал плечами, — продолжаю заниматься оперными делами. Не поверишь, пришлось втихаря залезть к тебе в кабинет, чтобы контакты перехватить и новую версию сметы. Нетребко мне уже ответила, что пока у театра нет здания, она такие варианты даже не рассматривает. Перетятько попросила перезвонить. В общем, как-то движется с оперой, медленнее, чем хотелось бы, но движется.

Гаврилов кивнул. Оперный театр как ближайшую цель он назвал на первой же своей пресс-конференции в день назначения, и сколько времени прошло — все так и застряло на стадии сметы. Может, у Санжара получится лучше?

— Ну и ты не представляешь, какие нервные были дни, — заместитель посмотрел на него взглядом кота из «Шрека». — Полицейский тот, главный по твоему делу, меня полтора часа допрашивал, полтора! Выжал меня как лимон, я потом папе звонил, и честно тебе скажу — в какой-то момент заплакал. Папа сказал — бросай там все, давай к нам, работу тебе найдем, я отказался.

— Вот бы меня кто позвал все бросить и куда-нибудь уехать, — загадочно ответил Гаврилов, обнял заместителя и ушел домой.

Глава 34

Шурик загрузился, пока Гаврилов еще спал над тарелкой с пловом. Свернутый холст в специальном кофре под сиденьем, сам — за рулем. Порожняя фура, еще пахнущая ферганскими персиками, удобная кабина, спать в которой, впрочем, не придется — время, время. Гнал на юг, пересекал границы, чуть потолкался в очереди на таможне между Нижне-волжской республикой и Казахстаном, и дальше не сворачивая, до Узбекистана, к утру обернется.

Моргнула фарами машина казахского ГАИ, поморщился, как от зубной боли, остановился, вышел. Круглолицый гаишник изучил протянутые Шуриком накладные, паспорт, права, даже извинился — антинаркотический рейд, сейчас собака подойдет, машину понюхает. Шурик рассмеялся — из России в Узбекистан наркотики возить? А обратно что, самовары, матрешек? Казах на шутки не среагировал, через минуту подошла овчарка с кинологом, тощим высоким русским.

И сразу полезла под сиденье — гав-гав.

Шурик, ворча, вытащил кофр, сам раздумывая, не таскал ли в нем кто до него наркотики — так-то от Ибрагима получил, а чем он сам занимается, Шурик представлял не очень, платит и ладно, меньше знаешь, шире морда. Расстегнул, вздохнул, вытащил холст, продемонстрировал пустой кофр — ошиблась, собачка. Собака смущенно зарычала, отвернулась — да, мол, неправа была, случается.

— А это что? — холстом заинтересовался казах.

— А это ребенок художеством увлекается, — Шурик расплылся в улыбке. — На холстах упражняется, смотри, — развернул, и перед полицейскими предстал веселый изогнувшийся бычок, такой не забодает, просто поиграть хочет.

— Сколько малому? — заинтересованно спросил кинолог.

— Десять. В художку с шести ходит, реально увлекается, я ему говорю — ну вот тебе плей стейшн, поиграй, — нет, мол, хочу рисовать. Ничего не поделаешь, поощряю.

— Ну молодец, — это уже казах его похлопал по плечу. — До Ташкента дорогу знаешь?

— Как родная, — Шурик осклабился. — Хорошо вам додежурить, спасибо!

Запрыгнул в кабину, утер со лба пот. Хотя детей, конечно, пора бы и завести — у него был, конечно, мальчик в Фергане и девочка в Самарканде, но случайные дети не считаются, семья нужна, дом, а он — как пес по разным странам мотается, выполняет поручения. То полено, которым он тогда Гаврилова стукнул, до сих пор снится — летает за ним, гонится, а он убегает, спотыкается. Неприятный сон, неприятная жизнь.

Втопил газ — и в сторону Ташкента. Ибрагим уже прилетел, ждет.

Глава 35

(2025)

Дорога шла параллельно железнодорожному полотну, почти вплотную. Армейский внедорожник притормозил у заброшенного станционного здания, подполковник Лысенко припарковался у обочины, заглушил двигатель, вышел, размял спину.

— Ну что, пап — приехали? — заднюю дверь приоткрыл мальчишка лет одиннадцати, сын. Смотрел с любопытством на разрушенную станцию.

— Сиди, еще не оно, — Лысенко достал сигареты, закурил, смотрел по сторонам — ни души, и поездов нет, вообще ничего и никого. — Это станция Торфопродукт, здесь раньше торф добывали, знаешь?

Сын из-за опущенного стекла мотнул головой.

— Это на болотах добывают такой, что ли, мягкий уголь, неплохое топливо. Не нефть, конечно, но дом отапливать или котельную небольшую — нормально. В лесных краях такое любят. И, значит, здесь были торфяные разработки, сейчас их забросили, и станция стала не нужна, вот так-то.

— И это был вокзал? — мальчик еще раз посмотрел на коробку с выбитыми окнами. — Там кафе было, магазины?

— Насчет буфета врать не буду, не знаю, — отец выбросил окурок, затоптал. — Милиция точно здесь сидела, значит, камера была для хулиганов и для антисоветского элемента (неважно). А теперь видишь, ничего.

Закурил вторую. Еще помолчали.

— Пап, — Лысенко оглянулся на сына. — А ты Украину бомбил?

Неожиданный вопрос, острый.

— Да ты знаешь, я еще в молодости отбомбился, — и уточнил: В Чечне. Во вторую кампанию. А ты почему спрашиваешь?

— Да училка. Спросила вчера, у кого батя родину защищает. Человек семь встало, и я тоже, а она мне — ну у тебя-то отец не на СВО, здесь сидит, в области? А я говорю — он ракетчик, и если надо, он из нашей области и по Америке ударит, правильно?

Лысенко серьезно посмотрел на сына.

— Передай училке, что Лысенко украинская фамилия, и — хотя знаешь, ничего ей не передавай, просто сам знай. Эта херня ведь однажды закончится, скоро или нескоро. И всем будет стыдно, вообще всем.