Бык - Кашин Олег Владимирович - Страница 20

— Я знаю, — выдохнул художник. — Но и без меня народ неполный.

— И без тебя, — улыбнулся Сухов.

Глава 44

— Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, — затянул епископ и поднял глаза навстречу толпе. Кафедральный Свято-Преображенский собор был набит до отказа. Лица, лица — вообще это и называется народ, именно в такие моменты его душа и проявляется. Не набор личностей, а именно единое народное тело с общим дыханием и сердцебиением, общим выражением лица, настроением. Но взгляд чуть в сторону — и два человека вне этого тела, вне всего. Стоят у гроба, смотрят на епископа.

Президента он знает, дружит с ним, и давно про него все понял — недавно назвал его душу золотой, прозвучало как лесть, но золото — это не такая и похвала, золоту в душе не место, золото это алчность, корысть, а с ними всегда рядом и жестокость вплоть до убийства, и хотя он сказал президенту, что отпустит любой грех, последнее слово всегда будет за Богом, а Бог не будет упражняться в этой софистике, «не убий» есть «не убий», остальное от лукавого — вообще все, даже война, как бы мы ни молились за наше воинство.

У гроба стоит убийца. Да, скорее невольный, не сумевший предусмотреть, что подмененная картина однажды заинтересует таких людей, которые за нее готовы погубить человека, но убийства ведь всегда с такого и начинаются, столкнул с горы камешек, а за ним и лавина. Нет, конечно, Бог простит его, но путь к этому прощению — о, тут епископ уже не как священник, а как человек с экстремальным опытом жизни в России, мог уверенно сказать, что путь к прощению будет страшным, и однажды президент Китежской республики не выдержит и попросит — да не прощай, не надо, дай только умереть спокойно.

Но это президент. А ее епископ Самсоний не понимал. Он насмотрелся в жизни на вдов, видел безутешных, но встречал и равнодушных, попадались и, как про них говорят, веселые, а тут — глаза не заплаканные, руки спокойно держит, черный брючный костюм, без платка, смотрит вперед себя, но не в прострации, что-то чувствует, а что — он прочитать не мог. Не вникая, на автомате продолжал службу, а смотрел на нее. Страшное выражение лица, вот прямо по-настоящему страшное, и глаза смотрят — как у того быка, наваждение. «Черная мамба», — подумал он вдруг. Голос его гудел по собору, но сам он себя не слышал, настроение вдруг испортилось — невыносимым было именно сочетание убийцы и вдовы на одном квадратном метре над этим гробом и над мертвым лицом незнакомого мужчины, о котором епископ Самсоний в последние дни если и вспоминал, то крайне пренебрежительно, лично его почти не знал, виделись только на многолюдных мероприятиях, а теперь и сам этот скачок от пренебрежения к новому чувству причинял прямо физическую боль — ему было убитого жалко, как никого и никогда. Не по-пастырски, не по-священнически — по-человечески.

Глава 45

Потом было старое кладбище, прощание уже гражданское, президент бросил первую горсть земли, потом все министры, потом депутаты, филармонический оркестр, труппа театра драмы (оперного Гаврилов так и не создал, хотя обещал — но сейчас ему это простили), коллектив музея, но директорша так и стояла, внимательно смотрела на проходящих мимо могилы, как будто пыталась найти виноватого.

Бросившие землю отходили на два участка правее и смешивались в толпу. Лысенко прижало толпой к мужчине в черном пальто, лицо как будто знакомое, но очень смутно. Спросил — знали его? Человек как будто только и ждал, что спросят. Или речь заготовил, а выступить не позвали.

— Так и не познакомились, представляете, — шмыгнул носом, неужели плакал? — Договаривались, что вернется из Франции и придет на допрос. Я из полиции, кстати. Капуста, — протянул руку, но сразу поднял выше, показал на его погоны. — А вы генерал, где служите?

— Да тут в генштабе, — Лысенко почему-то засмущался. — У нас, по-моему, больше нигде генералов-то и нет. А до того семь лет ракетной частью командовал, там, в лесах, — махнул рукой неопределенно, и наконец, пожали друг другу, спохватились.

— Лысенко.

— Смешно, извините. Как тот художник.

— Я внук.

— Серьезно?

— Но деда не знал.

— Это понимаю. Он вроде бы умер в безвестности?

— Ну я тоже в безвестности родился, только в другой. Мы все в безвестности.

— Соглашусь, — говорить дальше было не о чем, но Капусте показалось, что говорить надо. — Слушайте, место неподходящее, а у меня такое чувство, что Гаврилова надо с кем-то помянуть. Может, выпьем пойдем? Тут-то уже все, похоронили.

— Только если знаете район, я тут впервые, по координатам добирался, здесь у меня никого нет, а дед вообще без могилы, я еще в российские времена ездил искал — лесом все заросло, ничего не осталось.

— Я на машине, поехали в центр, ирландский паб знаете на Пролетарке? Вот там можно присесть.

Отделились от толпы и поехали. Больше ничего интересного — напились, объявили себя лучшими друзьями, генерал уехал на такси, Капуста пошел домой пешком, такой день.

Глава 46

(1991)

Массивный кусок базальта с припаянной с отшлифованной стороны бронзовой нашлепкой в виде профиля Ленина. Внизу золотые буквы: «Президенту Узбекской ССР т. Каримову И.А. в честь 73-й годовщины Великого Октября трудящиеся Сырдарьинской области». Повертел в руках — куда девать?

— Шухрат, тебе не надо? От трудящихся, — Ислам Абдуганиевич усмехнулся, протянул камень гостю, тот взял в руки, зачем-то понюхал.

— Да выброси ты его, не нужна такая память, проехали, — гость сбросил узорчатые туфли, вытянул тощие ноги под столом, посмотрел на президента.

— Тут главное понять, что новая жизнь началась, новая эра, и не надо оглядываться назад, что было, то было. Нет теперь над тобой никакой Москвы, ты самый главный, падишах, — улыбнулся широко, смотрит пристально в глаза, умеет так смотреть по-особенному, человек-рентген, мудрец.

— Москвы нет, — согласился президент. — Хорошие новости ты слышал, наверное — я амнистию подписал, Усманхождаева выпустил, Худайбердыев на свободе, еще человек шестьдесят. Гдлян дел наделал, но это тоже в прошлом, и не повторится.

— Хорошо, хорошо, — покивал гость. — Усманхождаев ко мне сегодня на базар приходил, не узнать его, тюрьма потрепала человека, хотя всего два года. Я двенадцать сидел, хотя чего мериться, у каждого своя мера.

— Всех к тебе тянет, дорогой Шухрат, — президент тоже улыбнулся. — Уважает тебя народ, ценит.

— Народ себя должен ценить, а мы с тобой — плоть от плоти народа, — лепешечник чуть закатил глаза.

— Бедный у нас народ, и республика бедная, — президент продолжал улыбаться, но уже грустно, почти обреченно. — Хлеба до конца зимы может не хватить, Казахстан пшеницы поставил в долг, а платить нечем. Золотодобыча просела, хлопок остался неликвидный, валюты нет вообще. Но знаешь, изыскиваем ресурсы. После новогодних ждем экспертов из Лондона, аукционный дом «Сотбис», знаешь?

— Гробницу Рашидова продавать собрался? — Шухрат коротко хохотнул, потом сразу посерьезнел. — Нет, скажи, что продаешь?

— Картины, — тоже серьезно сказал президент. — У нас в художественном музее скопилось, не соврать, несколько сотен русских картин двадцатых-тридцатых годов. Нам они ни к чему, а на Западе сейчас это ценят. Русский авангард, все дела. Миллионов на сто рассчитываю, долларов. Республике это здорово поможет.

— Послушай, — лепешечник наклонился к президенту, смотрит прямо в глаза. — Сто миллионов не обещаю, но пятьдесят я тебе завтра найду, поспрашиваю людей, никто не откажет. Народ у нас бедный, но и богатый тоже, сидят, как кобры над золотом, да ты и сам это прекрасно знаешь. А картины побереги, пригодятся тебе еще. Научись быть хозяином, здесь все теперь твое, а свое надо беречь. Смотри-ка, партию распустил, а сам ведь большевиком остался. Помнишь же, как они Эрмитаж распродавали при Сталине, Рубенсов, Рафаэлей, Рембрандтов, — в устах старика имена художников почему-то звучали особенно весомо. — А потом локти кусали, я в «Огоньке» читал. Не надо так. Деньги найдутся, а картины, если продашь, уже не вернешь.