Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ) - Любич Ася - Страница 20

Она лежит передо мной. Волосы раскинулись по подушке, щеки горят, в глазах — не слёзы и не мольба.

А напряжённое ожидание.

Осторожность.

Вызов.

Она не отводит взгляда. Дышит быстро. Не двигается. Не убегает.

А я и правда не могу иначе.

Мои пальцы вцепляются в пояс её джинсов. Я сдёргиваю их вместе с трусами — резко, без деликатности.

Её тело под ладонями — холодное, а я согрею.

Я накрываю его собой, вжимаюсь всем телом, будто только так могу поверить, что она здесь.

Я целую её жадно, с яростью, как будто хочу забрать себе каждую её клетку, каждый выдох.

Её губы не отвечают сразу. Она вырывается, отталкивает ладонью, шепчет что-то — то ли слово, то ли воздух.

Но я знаю её тело.

Знаю, как в нём начинается дрожь — не от страха, а от пробуждающейся жажды.

Знаю, когда сопротивление — это просто мост между "не могу" и "возьми".

Я вхожу в неё резко, глубоко, без слов, без разрешения, с тем самым напором, которым отвечают не на поцелуи — на боль.

Она выгибается подо мной, ногтями впивается в спину, и всё внутри разлетается — страх, злость, вина, вина, вина — всё разрывается на части.

Я двигаюсь грубо, в яростном ритме, с рычанием в горле, будто всё, что происходит — это война.

И я бьюсь в ней не за власть.

А за возвращение.

За неё.

Мои пальцы вжимаются в её бёдра с той же яростью, с какой я держал себя все эти часы на грани.

С силой, что оставляет следы.

И она принимает их. Потому что не отталкивает. Потому что остаётся. Потому что принимает.

Я целую её, будто хочу стереть ей память. А заодно — свою.

Цепляюсь за волосы. Шепчу в ухо:

— Ты не имеешь права исчезать. Ты не имеешь права умирать. Ты моя. Только моя.

Она не отвечает. Только выгибается навстречу — с той немой яростью, которую можно спутать с покорностью, если не знать, как она устроена.

И вдруг всё меняется.

Она поднимается. Сбрасывает мою хватку.

Садится на меня.

Я замираю.

Она скользит вниз — медленно, уверенно, глубоко. Движется не как жертва, не как та, кто просит ласки.

Как женщина, забирающая себе силу.

Себя.

Меня.

Я держу её за бёдра с той же невыносимой силой, с какой до этого держал внутри себя страх, тень потери.

Я не могу до конца осознать: она здесь. Живая. Рядом.

Именно сейчас она принадлежит мне.

И именно это — разбивает изнутри.

Её движения — размеренные. Тяжёлые.

Она не спасается.

Она втаптывает меня в кровать.

Словно говорит:

«Вот я. Вот ты. Живые. Сейчас. Вместе.»

Мы сбиваемся в дыхании, в ритме, в сознании.

Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как в ней дрожит всё, что я должен был сохранить.

Как в ней гудит жизнь, которую я едва не потерял.

И вдруг, в самой сердцевине этой бури, она шепчет:

— Разведись.

Я замираю.

Слово бьёт в живот. В грудь. В разум.

— Что?.. — спрашиваю не сразу. Не верю.

Она смотрит в глаза — спокойно, прямо.

С той тихой твёрдостью, которую не выкрикнешь в ссоре, но которой хватает, чтобы изменить всё.

— Разведись. Или оставь меня в покое.

Глава 21.

Он молчал.

Долго, слишком долго, просто смотрел на меня. Его глаза оставались тёмными, почти стеклянными, но я ясно ощущала, как внутри него начинает закипать что-то густое и чёрное. Как медленно поднимается эта вязкая, едкая злость, похожая на мазут, готовый прорваться наружу. И когда я уже почти сделала шаг назад — он вдруг рассмеялся.

Глухо. Грязно. Так смеётся человек, которому нечего терять. Смех этот был как пощёчина — не громкий, но такой, что от него сжимается живот.

— Русская ведьма… — выдохнул он, не переставая улыбаться криво, с издёвкой. — Ты правда решила, что можешь диктовать мне условия? Серьёзно?

Я ничего не ответила. Только сжала зубы так сильно, что челюсть заныла. Он это видел, знал, и всё равно шёл дальше, словно выговаривал приговор.

— Тебя никто из нормальных мусульман не возьмёт в жёны. Никто, слышишь? Потому что ты — огонь и проклятье. Слишком много в тебе яда. Слишком много тебя самой.

Удар был точный, с размахом. И всё же я стояла, не двигаясь. Только в груди всё начало кипеть от бессилия, от желания — ударить, закричать, разорвать.

— Хочешь ультиматумов? — продолжил он, медленно, почти ласково. — Ладно. Получай. С этого дня каждый твой самовольный выход из магазина — увеличивает срок нашего договора на один день.

Я вскинулась.

— Это нечестно! — выкрикнула, резко вставая, как от выстрела.

Но он тут же шагнул вперёд. Его голос сорвался на рык, в котором смешались злость и раненая гордость:

— А честно было, блядь, кидать маячок в реку и притворяться мёртвой?! — Он подступил ближе, почти нависая. — Ты знала, что я подумаю! Ты знала, что я поеду туда, что с ума сойду, что рвану всё бросать!

Я задохнулась — от злости, от боли, от чувства полной беспомощности. Он снова выворачивал всё наизнанку, снова ломал, но теперь — не ситуацию, не разговор, а меня.

Изнутри.

— Да пошёл ты, ублюдок! — сорвалось с губ, как плевок в лицо. — Ни одного дня больше не проведу с тобой! Не заставишь, понял?! Не сможешь!

Слова летели, как камни — тяжёлые, острые, с хрустом в голосе. Но где-то внутри я уже знала: он сможет. Потому что уже смог. Потому что всё это — уже происходит.

И в этот момент он теряет контроль.

Он хватает меня за горло.

Всё происходит мгновенно. Рывок — и его пальцы врезаются в шею. Давление — звериное, будто бы не из человеческой плоти, а из чистой ярости. Но вместе с тем я чувствую — его руки дрожат. Он не контролирует это до конца. Или слишком хорошо контролирует.

Я не успеваю закричать. Лишь резко вдыхаю — воздух рвётся в лёгкие, как нож. Потому что в другой руке — он.

Металл. Блеск.

Нож.

— Знаешь, что мне проще сделать? — шепчет он, прямо в лицо. Голос ровный, холодный. Даже не злобный — пустой. — Просто убить тебя. Избавиться от тела. А потом найти твоего брата. И с ним поступить так же. Без эмоций. Без следа.

Мои зрачки расширяются. Но не от страха.

Я смотрю на него — в упор, без дрожи.

И чувствую, как внутри сжимается не живот, не сердце — ненависть. Чистая. Обжигающая.

Та, что поднимается выше боли, выше страха. Та, которая даёт силу — и делает тебя опасной.

Я не отступаю. Не отводя взгляда, шепчу:

— В обиду я тебя не дам, да?.. Лучше обижу сам.

Его пальцы всё ещё сжимали мою шею, но он не давил. Мы стояли вплотную, будто сцепились в мёртвой хватке.

Двое врагов.

Двое, которые знали друг о друге слишком многое.

Двое, которые не могли ни убить, ни отпустить.

— Три недели, — произнесла я ровно, не отводя взгляда. — Они быстро пройдут. И тогда ты обязан будешь меня отпустить.

Мои слова прозвучали как вызов. Как приговор. Как сделка с дьяволом.

Он не ответил.

Но нож всё ещё оставался в его руке.

Он медлил. Смотрел на меня с напряжением, дышал тяжело. И, наконец, словно через силу, выдохнул:

— Так и будет.

— Поклянись Аллахом, — сказала я спокойно.

— Что?

— Поклянись. Скажи это вслух. Я хочу это услышать.

Он смотрел долго. Очень долго. Глаза его сузились, губы прижались друг к другу. А потом, хрипло, будто сквозь сжатую челюсть, выговорил:

— Клянусь.

— Одевайся и поехали, — приказала я. Мой голос звучал твёрдо, будто вырублен из гранита.

Медленно поднимая взгляд, я позволила себе едва заметную, холодную усмешку.

— Боишься, что жена придёт и застанет нас?

Он даже не моргнул. Только посмотрел в упор — с презрительной насмешкой, пронзающей до глубины.

— Ты серьёзно думаешь, что мне есть дело до того, что думает женщина?

— Какой ты ужасный, Тигран, — покачала я головой, будто говоря это не ему, а самой себе. — Теперь мне даже жаль Наиру. Она ведь, наверняка, тебя любит.